В районе академии снег был принят как вызов. Преподаватели магии воды устраивали на всех курсах занятия на улице. Чего только ни делали. Заливали каток, растапливали снег, обращали его в пар. Ребята постарше творили снежных и ледяных големов и устраивали между ними поединки, что преподавателями не поощрялось.
Особенно приятно было смотреть на это всё из окна, попивая горячий кофе или чай и радоваться, что я не дворник и не лошадь и даже не студент. Но, впрочем, будь я дворником, тоже радовался бы. Тому, что после трудной работы меня ждёт тёплый угол и ворчливая жена. А может, сам процесс убирания снега доставлял бы мне удовольствие. Убирал бы его и думал о метемпсихозе, но не знал бы такого слова и лишь вздыхал бы от непонятно щемящего чувства в груди.
Но я не был дворником, а был академическим преподавателем, и жизнь моя протекала по своим законам. Я провёл итоговую работу, которую все сдали неплохо. Принял экзамен у Таньки — придраться оказалось не к чему. Общий экзамен должен был состояться в январе, и я решил не лютовать и отпустить студентов с богом, готовиться самостоятельно. На кафедре присутствовал ежедневно и был открыт для консультаций.
Полина Лапшина от меня отстала категорически. Уж не знаю, послужило ли тому причиной заклинание «Кабачок», возвращение к нормальной жизни Барышникова или ещё какие факторы, но из моего поля зрения она исчезла. Даже к моему предмету, очевидно, утратила интерес — так и не посетила ни одного занятия, хотя эссе я ей одобрил.
На семейном совете мы приняли решение вложиться в ремонт. Неделю дома было шумно и неуютно, однако ступеньки лестницы перестали скрипеть, перила — шататься, всё засверкало новым лаком, и вообще сделалось гораздо приятнее жить.
Танька выматывалась чем дальше, тем больше, но хотя бы научилась отдыхать: лежала временами на полу в библиотеке в позе морской звёздочки и смотрела расфокусированным взглядом в потолок.
— Может, ну его? — спросил я однажды, когда она так лежала. — Убьёшься ведь. Давай я просто уволюсь. Мне несложно.
Насчёт «несложно» — это я привирал. В академическом плане Фёдор Игнатьевич на меня буквально молился. Мне было бы трудно предать эти детские глаза, глядящие с такой надеждой.
— Ни в коем случае, — тоном оракула в трансе ответила Танька. — Общество не должно победить нас.
— Общество ставит условие, мы его так или иначе выполняем.
— Уйти — значит, сдаться, а я хочу победить в борьбе. Не вздумай увольняться, я это восприму как удар в спину, Саша!
— Ладно, ладно. Может, хоть помочь чем? А то неудобно, право слово: ты гранит грызёшь, только крошка летит, а я… Я, не поверишь, весь день сегодня пистолеты чистил и перебирал.
— Скучаешь по Вадиму Игоревичу?
— Очень. Очень глубоко он вошёл в моё сердце. Тебе не понять наших чувств. Это настоящая мужская гетеросексуальная любовь.
— Да, я уже поняла, с кем мне тебя придётся делить все годы нашей семейной жизни.
— Золотой ты человек, Татьяна Фёдоровна.
— Ещё бы! А помочь, может, и можешь. Только не совсем ты. Если тебя не затруднит, предоставь мне Диль в свободное пользование?
— Для каких целей?
— Для образовательных. Она ведь любой материал изучает очень быстро. Мы с нею беседовать сможем. Она бы мне проверки устраивала.
— Она ещё может простыми словами объяснять сложные материи.
— Да, это то, что надо!
— Бери, для тебя ничего не жалко. Диль!
— Да, хозяин?
— Поработаешь немного с вот этой звездой?
— Обозначь спектр приказов, которые я должна исполнять.
Обозначили. На всякий случай я напомнил рыжей:
— Не вздумай её кормить! Покормить чужого фамильяра — страшнее, чем покормить магвая после полуночи.
— Саша, фр!
— Я настаиваю.
— Я всё это знаю и без тебя!
— Но со мной же гораздо интереснее, чем без меня!
Приближался Новый год, и появилась соответствующая атмосфера. Хотя, если по факту, то Новый год никто особо не отмечал. Переворачивали календарь, закрывали отчётность, переучивались ближайшие триста шестьдесят пять дней писать другое число в документах, поздравляли друг друга — да. Но отмечали по-настоящему лишь неделю спустя, когда наступало Рождество по православному канону.
— Холодно, господа, до отвратительности, — содрогался у меня на кафедре Леонид в толстенном свитере.
Чтобы остановить путаницу и не смущать ни одно помещение эпитетом «старый», я произвёл революцию и первоначальный кабинет принялся именовать «Кафедрой ММЧ», а второй — «Деканатом». Все охотно приняли перемены, которые звучали логично и интуитивно понятно.
«Господа», к которым обращался Леонид, состояли из меня, Бори Муратова и Стефании, которые, усевшись друг против друга за моим столом, строчили какие-то свои спиритически-менталистские работы, как будто больше устроиться было негде. А ещё в спектр господ входила Анна Савельевна Кунгурцева — она, заняв диван, листала артбук какого-то современного художника-пейзажиста, подолгу задерживаясь на каждой странице.
Что до меня — я просто ходил по кабинету с чашкой чаю.
— Холодно и ёлку тащат, — дополнил Леонид свои наблюдения.
Я подошёл к одному из свободных окон, выглянул наружу и убедился, что действительно, некие личности волочат в академию огромную ёлку, норовя подарить нам праздник.
Стефания, вздохнув, отложила перо, взяла из вазочки печенье и макнула в шоколадный фонтан. Подождала пару секунд, пока шоколад затвердеет, и отправила получившийся продукт в рот.
Фонтан имел заслуженную популярность, каждый визитёр так или иначе с ним взаимодействовал. Лично я зачёрпывал чайной ложкой и получал чистейшее удовольствие.
— В такие холода, — гнул своё Леонид, — хочется сесть на корабль и уплыть далеко-далеко, в тёплые страны.
— Ах, что за чушь! Вы, Леонид, только и говорите о том, чтобы куда-то уплыть, а сами и корабль-то лишь на картинке видели, — лениво отозвалась Кунгурцева.
— И что же из того есмь? У человека должна быть мечта!
— Да что же это за мечта… Просто езжайте, и дело с концом. Стоит ли мечтать о том, что можно исполнить, будь желание, хоть нынче же к вечеру.
— Видите ли, Анна Савельевна, я сейчас некоторым образом стеснён в средствах…
— Так вы о деньгах мечтаете? Вот так и говорите, не тешьте себя