В церковь вбежали трое – Стоцкий, замдекана Денисов и ещё один тип с наружностью бывшего военного, чьей фамилии Ева не помнила, он был с кафедры плетения сил.
– Ева Александровна? – растерянно проговорил Денисов. – И… вы, простите, кто?
Отдать должное нервам замдекана, на Дрянина в его истинном облике он посмотрел с насторожённостью, но воспринял его гораздо спокойнее, чем Ева в своё время. С другой стороны, у неё и обстоятельства были совсем иными…
– Мы знакомы, – проворчал тот.
– Серафим Демидович? – с изумлением опознал Стоцкий. – А вы… Это вот ваш нормальный облик или что-то случилось?
– Нормальный, – поморщился он. – Артефакт личины сорвался с цепочки.
– Тут произошёл мощный всплеск силы. Что произошло? – вернул всех к сути происходящего плетельщик.
Ева хотела уже честно во всём признаться и взять вину на себя, но Сеф заговорил раньше.
– Мы не поняли. Были возле входа, когда почувствовали всплеск, побежали внутрь и вступили в бой с неизвестными тварями. Вскоре появился Смотритель, всё уладил.
Говорил он сухо и отрывисто, словно диктовал телеграмму. Потусторонники озадаченно переглянулись, явно не веря сказанному, но не решаясь озвучить возражения.
– А цепи? – удивлённо приподнял брови плетельщик.
– Случайно оказались с собой.
– Зачем? – вырвалось изумлённое у Стоцкого.
– Я же не спрашиваю, как вы предпочитаете разнообразить свою личную жизнь. – Дрянин угрожающе осклабился в ответ, чтобы с гарантией отбить у всех желание расспрашивать дальше: с его наружностью, он знал, подобные гримасы выходили особенно впечатляющими. – И да, не стоит распространяться о моём внешнем виде. Командование не одобрит разговоров.
– Да ну вас к бесам с вашими секретами! – вознегодовал плетельщик. – Если всё нормально, то я пошёл, зря только бежал.
– И правда что, – смущённо кашлянул Яков, привычным жестом потёр скулу, глядя на адмирала чуть искоса, отклонив голову к плечу.
У Евы промелькнуло смутное чувство дежавю, будто что-то подобное она уже когда-то видела, когда-то такое было. Мелькнуло – и пропало, когда трое преподавателей ушли, попрощавшись и с лёгкой насмешкой пожелав хорошего вечера.
Шаги ещё не стихли, когда Серафим вернулся к поискам. Оказалось, что крест отлетел в сторону, когда он подбирал одежду. Цепочка была целой, просто аккуратно расстёгнутой, – хоть одна приятная новость, потому что попытки загнуть растянутое звено при таком свете могли добить его чудом обретённый самоконтроль, сдерживавший прямо сейчас от убийства.
– Давай сниму артефакты, – шагнула ближе Ева, когда он закончил с маскировкой.
Дрянин молча протянул ей руки. Пара мгновений, и кандалы разомкнулись.
– Сеф, прости, я надеялась…
– Катись к дьяволу, – поморщился он, недослушав, и, на ходу сматывая цепи, двинулся к выходу.
– Подожди! – Она поспешила следом, поймала его за локоть, но тут же, опомнившись, выпустила руку. – Если хочешь, я…
– Я неясно выразился? – Он всё-таки остановился и обернулся.
– Прости, я правда не придумала другого способа, и…
– Почему ты говоришь это теперь? – Серафим слегка склонил голову к плечу, меряя её таким взглядом, что хотелось втянуть голову в плечи.
Он вёл себя не так, как Ева ожидала, и это сбивало с толку. Она ожидала ярости, попыток воплотить угрозы, а он сейчас… Нет, злостью это не было, она успела неплохо изучить его повадки. Что-то новое, непривычное. Но такое, что лучше бы злился.
– Что ты имеешь в виду? А когда?..
– Перед ритуалом. Или цепи и неведение – обязательное условие?
– Я не понимаю… – нахмурилась Ева, хотя до неё потихоньку начало доходить, {насколько} она на самом деле ошиблась.
– Если ритуальное перерезание мне горла не входило в обязательный план, можно было попросить о помощи. Как ты там говорила? Неприятно в один прекрасный момент оказаться посреди ритуального круга в цепях, да?
– И ты согласился бы? – пробормотала она, холодея.
– Уже неважно. – Он брезгливо дёрнул щекой и опять зашагал прочь, и на этот раз удерживать его Ева не стала, осталась стоять одна посреди пыльного пустого зала.
Она наконец поняла, что это были за незнакомые эмоции. Обида и разочарование. Вполне справедливые. А напоминание о её собственных словах – о её собственных воспоминаниях – оказалось ударом под дых.
Ева до боли закусила губу, пытаясь отвлечься от горячего колючего кома в горле. Только теперь она всерьёз задумалась, а как это вообще выглядело со стороны Дрянина, и ничего хорошего о своём поведении сказать не могла. Хуже всего, что это была не только глупость, а подлость.
И неважно, чем она руководствовалась, неважно, что привыкла действовать в одиночку, не привыкла просить помощи, не привыкла кому-то доверять – даже в малом. Отец и муж быстро приучили к внимательности и осмотрительности, а последние несколько лет она была вовсе одна…
Всё это неважно, всё это перечёркивалось пониманием единственного обстоятельства: Сеф ей доверял. Иначе у неё ничего бы не получилось. Посвятил в расследование, снял браслеты, посчитал, что она прикроет спину. А вот этот последний его поступок, когда он промолчал и про ритуал, и про степень вины Евы в произошедшем, заставил её почувствовать себя… Отвратительно почувствовать. Её подлости не оправдывали никакие черты его характера.
Женщина прерывисто вздохнула и только теперь ощутила влагу на щеках.
Всё-таки слёзы. Как будто они могут чем-то помочь и что-то изменить!
Ева тряхнула головой и тоже поспешила к выходу. Так нельзя. Всё нельзя. Стоять тут, смаковать вину и оплакивать собственную дурость…
Пойти к себе. Не забыть тщательно запереть дверь церкви, благо она приловчилась управляться с этим замком без ключа. Для немногочисленных, уже расходящихся зевак сделать вид, что ничего странного не происходит, и продержать на лице спокойную маску до самой комнаты.
У себя – душ и горячий чай, потому что на ужин среди толпы народа сил точно не хватит, а потом уже думать, что со всем этим делать. С ритуалом и его последствиями, с новыми идеями по поводу него, с Серафимом, а самое главное – с горьким комком в горле и режущим, мучительным ощущением совершённой огромной и непоправимой ошибки.
* * *
В справедливости расхожей мысли о том, что понять подлинную значимость какой-то вещи можно, лишь потеряв её, Серафим за свою жизнь убеждался неоднократно. Вообще вся его жизнь, начиная с перерождения, словно задалась целью намертво вбить в голову эту истину. Мелочи, которых не