Глава 30
Перед самумом пустыня становится безмолвной, как зверь перед прыжком. Это напряжение настолько осязаемое в воздухе, настолько завораживает своей неподвижностью. Наверное, потому что заставляет разом понять твою ничтожность перед лицом стихии. Дикой, необузданной…
Я чувствую, как воздух замирает — горячий, тяжелый, словно сама земля перестала дышать. Горизонт тускнеет, песок будто покрывается ртутной дымкой. Верблюды, ее верные жители, мост миров между вечным желтым безмолвием и человеком, начинают беспокоиться — переступают с ноги на ногу, хрипло фыркают, чуя то, что человеку не дано увидеть заранее.
Я стою и смотрю на нее — на эту безмерную, златую, мертвую, великую… И мне, грозному правителю, кажется, что я песчинка, ничтожная пылинка в дыхании великого джинна. Самум — это не ветер. Это гнев Аллаха, когда он шепчет пескам: «Идите». И они идут.
В песне старых бедуинов говорилось, что каждый самум — это знамение, посланное тем, кто забыл, что жизнь в пустыне держится на страхе. Без страха нет уважения, а без уважения — смерть. Все еще висящие на центральной площади трупы осмелившихся дать слабину моих соратников- прямое тому свидетельство. Наказ всем тем, кто посмеет пойти против впредь. Будут и еще смерти. Я чую кровь. Пустыня чует кровь. Вчерашний закат был алым…
Я чувствую, как сердце мое колотится — не от ужаса, а от трепета перед силой, которую нельзя постичь. Это как с властью. Как бы ты ни мечтал сделать ее своим оружием, в итоге сам становишься ее орудием…
Скоро небо рухнет в песок. Солнце исчезнет. И путник вместе с верблюдом прижмется к земле, укывшись плащом, зарывшись в горячую глину, молясь, чтобы духи ветра прошли мимо, не заметив его.
Но в тот миг, когда самум встанет стеной — рыжей, ревущей, живой — он поймет, безумец, что человек в пустыне не живет. Он лишь гостит здесь, пока пески не вспомнят о нем.
С утра я отдал приказ дожидаться прихода Ихаба на дальнем фортпосте. Эту стену из песка они не преодолеют. Мы встретимся там. Через полчаса, пока я еще могу, покину дворец. Я и Инана. А еще улемы. Сегодня мне нужны свидетели…
Дверь жалобно скрипит, а потом я слышу стук.
— Великий Правитель, там глава службы докторов-эпидемиологов. Он хотел бы с вами переговорить перед тем, как вы покинете дворец. Могу ли я его пустить? Он настырен. Говорит, есть нечто важное, — говорит мой личный помощник.
Я молча киваю, так и не в силах оторваться о пустыни.
Каждая ночь для меня, когда она не со мной, это сомнения, страх и боль.
Понимаю наивно, что то, чего я боюсь, можно сделать и не ночью, но… Именно ночь заставляет чувствовать злость и беспомощность.
— Правитель, — слышу голос сзади. Слегка резкий, уверенный, глубокий. Удивительно, сколько в нем решительности. Разворачиваюсь… — есть нечто важное, что я должен вам сказать!
Мы встречаемся глазами.
Высокий, молодой. Живой и очень напряженный. Он смотрит со странным вызовом. А еще с живым, почти горящим интересом к убранству моих покоев. Его горящие глаза сейчас такие агонизирцющие, что даже интересно. Что там…
— Как тебя зовут, дуктур?
— Латып Бакдаш, — отвечает он, слегка вскинув подбородок. И снова мне смутно кажется, что в его позиционировании супротив меня есть нечто от противника. Что нам делить? Нелепо…
— Неделю назад эпидемию в деревнях западной провинции удалось локализовать и купировать, но… я более, чем уверен, что эта буря принесет болезнь снова. Я изучил сейсмологические отчеты на рассвет. Не пройдет и часа, как западные ветра покроют всю Сану. Они принесут не только пыль. Они принесут бациллы, скрытые в песках. Люди уже ходят и шепчутся, что джинн в дырке дьявола проснулся…
— Мы с тобой знаем, ученый, что это лишь сказки, — усмехаюсь я. Я думала о том, что любая буря всегда поднимает все самое ужасное- и в природе, и в недрах.
— Что ты предлагаешь?
Его взгляд снова загорается.
Что же это за жизнь в его глазах? Что за азарт?
Жажда славы? Денег? Призвания?
Но не здесь… Не в этой стране…
Может быть, он тоже влюблен в Виталину… Они ведь пересекались, когда работали над вирусом…
Опять внутри сковывающий обруч ревности и сомнений…
— Вы должна отдать приказ запретить перемещения. Все, включая стражников, должны спрятаться и не дышать наступающими песками. Вход в город нужно закрыть. Все, кто останется снаружи, уже потенциально могут быть заразны…
— Это невозможно, — усмехаюсь я, — сегодня я женюсь и жду гостей.
Когда я это произношу, его лицо меняется.
Я, кажется, начинаю нащупывать середину.
— Если чужаки войдут во дворец, гарантировать, что они не принесут с собой заразу, нельзя. Пришедший из недр пустыни опасен.
— Где ты учился, Латып? — спрашиваю я молодого мужчину, — эпидемиологическое образование невозможно получить только в этой стране. Наша школа еще очень слабая.
— В Лондоне. Я учился в Королевском колледже. Моя мать англичанка, а отец йеменец…
— И ты приехал сюда? Будучи имея возможность остаться там? — вскидываю бровь.
— Я приехал по зову крови и сердца, — отвечает он, глядя мне в глаза.
Когда мужчина смотрит в глаза другому мужчине и видит там отражение своей же жажды — между ними рождается тишина. Не слова, не угрозы, а понимание. Мы оба идем по одной тропе, и дорога не примет двоих.
Соперничество — это не война. Это зеркало. Оно показывает, кто ты есть на самом деле, когда рядом тот, кто не склонит голову.
Так что мы делим с тобой? Что или кого? Кто ты, Латып Бакдаш?
Я улыбаюсь ему после некоторой паузы.
— Я услышал тебя, йа дуктур. Но выполнить твой приказ не могу. Сегодня я женюсь.
— Ты пожалеешь, правитель, — произносит врач окаменевшим ртом. Желваки на его лице- как жернова камня, — ты откроешь врата ада…
Глава 31
— Вы уверены, правитель? — обращается ко мне с опаской Лейс, — буря набирает обороты. Может быть, стоило бы и правда переждать.
Я лишь усмехаюсь.
Ждать нечего.
Потому что именно на это ожидание и сделаны все ставки.
— Едем, — произношу я, когда ко мне выводят черную одеревяневшую фигуру.
— Как ты, Нивин? — спрашиваю я девушку, не видя ее глаз.
Она молча кивает.
Я думаю, пустыня тоже пугает ее.
Ничего не поделаешь. Мы ее часть. Мы часть этой игры. Так захотел не только я.
Может быть, именно в этой самой игре и кроется ключ к