Рамон-Алонсо кинулся к служанке. С каждым его шагом утреннее солнце поднималось все выше и приближалcя тот час, когда юноше предстояло встретиться с магом. Запыхавшись, он вбежал в укромный закуток, где жила поломойка в окружении своих ведер.
– Анемона, – воскликнул он, – я открыл ларец! – (У старухи разом перехватило дыхание.) – Но ее там нет.
– Что за ларец? Неужто ларец с тенями? – прошептала служанка.
– Он самый, – кивнул юноша. – Смотри, я отыскал свою тень! Но вот твоей тени там не было.
Она опустила взгляд – и при виде спасенной тени лицо служанки просияло такой радостью, что преобразилось до неузнаваемости. Рамон-Алонсо рассказал ей, как избавился от фальшивой тени и как нашел настоящую. Рассказал о других тенях, которые обнаружил в ларце, описал две дебелые старушечьи тени, которые никак не могли принадлежать Анемоне, и не без смущения описал стройную юную тень – поначалу в двух-трех словах. Но старуха, притом что сама она все больше помалкивала, каким-то непостижимым образом заставила его разговориться, и вскоре стало ясно, что юноша без памяти влюбился в тень с разлетевшимися кудрями и чуть приоткрытыми губками.
– Но твоей тени там не было, – промолвил он, – и теперь мне ее уже не найти; но, если ты согласна немедленно бежать из этого дома, моя шпага станет тебе защитой вместо твоей тени, куда бы ты ни направилась.
Старуха сгребла в кучу немного соломы.
– Сядь, – велела она.
Глава XXV
Тень освобождена
– Давным-давно, – повела рассказ служанка, – много воды с тех пор утекло! – я жила в доме своего отца в Арагоне. В те солнечные дни не было у меня иных дел, кроме как приглядывать за отцовским садом да распевать песни; вот разве что зимой я иногда хаживала с ведрами на реку за водой для матушки, если колодец в нашем саду покрывался льдом. Сдается мне, в тогдашние времена летом солнце светило ярче, нежели сейчас, а внезапная весна щедрее одаривала радостью; я помню пышную роскошь лесов по осени, о да, и великолепие зимних вечеров, какого я, увы мне, вот уже много лет как не видела. А поскольку никаких иных дел у меня не было, я подрастала себе, покуда дивные месяцы года сменяли друг друга, и дышала красотой, и любовалась ею, и не собственными своими заслугами, но лишь Господними щедротами за столько праздных и мешкотных лет выросла я красавицей. Да-да, молодой человек, – (по-видимому, Рамон-Алонсо изменился в лице), – даже поломойки были когда-то хороши собой.
Я не знала любви, потому что среди тех, которые порою наведывались с гитарами поиграть в сумерках подле нашего сада, никто так и не сумел затмить великолепием мои грезы, а грезила я об Арагоне.
Но вот, когда мне было семнадцать, однажды ввечеру явился в нашу деревню одинокий путник – чуднее свет не видывал! – а пришел он из лесу, спустившись по склону. Помню как наяву его алый плащ, и затейливую шляпу, и весьма почтенный вид. Дело было летом, на исходе дня, когда запорхали нетопыри. На границе нашего сада он остановился – я все видела из окна – и вытащил из-под плаща флейту, а не то свирель, и сыграл одну-единственную ноту. На странный звук выбежал мой отец, увидел незнакомца и снял перед ним шляпу, ибо тот умел произвести впечатление, и спросил, в чем его нужда. И заявил Магистр – да-да, кто ж это и был, как не он! – заявил лукавый чародей, что ему нужна поломойка, работящая девица, которая станет прибираться в его лесном доме. Отцу бы сказать, что под его кровом подходящей девушки нет. Но тот вступил с гостем в беседу, и вышла моя мать, и они долго толковали о чем-то втроем. Не знаю, как чародею удалось убедить моих родителей, но произвести впечатление он мог, что правда, то правда. Мало кто умел себя подать так, как он. Родители мои были небогаты и подыскивали для меня работу, а он раздавал золото горстями, не считая; и все равно не понимаю, как он их уговорил.
Матушка позвала меня и велела мне пойти с сеньором: я-де буду вести хозяйство в его роскошном доме под сенью леса, а он заплатит мне столько, сколько мне и не снилось, и вскоре я вернусь в Арагону с богатым приданым. О да, он заплатил мне столько, сколько мне и не снилось; но назад я так и не вернулась, я больше не вернулась домой. Однажды я попыталась, да только меня уж не пустили.
Чародей не желал ждать: мне приказали сейчас же собираться в дорогу. Я поступила как велено, и попрощалась с родителями, и ушла за незнакомцем в вечерние сумерки. Выйдя из сада, я обернулась и увидела, что мать с тревогой смотрит мне вслед, но она не позвала меня назад. И я печально побрела за странным чужаком, думая об Арагоне, – как же тяжко было у меня на сердце! И тогда, даже не оглянувшись на меня, он вытащил из-под плаща дудочку и сыграл на ней еще одну ноту, и весь мир словно бы преобразился до неузнаваемости, и вечер стал средоточием дивных чар, и я позабыла Арагону. Я шла за незнакомцем, завороженная