— Слушай, Катюш… — начал я, откладывая вилку. — Извини. Я правда не хотел, чтобы ты из-за меня поругалась с подругой. И вся та ситуация… она была ужасной. Давай просто сделаем вид, что ничего не было.
Она подняла на меня глаза. В её красивых, обычно таких строгих глазах, стояли слёзы.
— Ничего не было? — прошептала она, и голос её дрогнул.
«Да что же такое творится?» — завопил внутри меня кто-то в панике.
— Кать… Ты чего?
— Всё хорошо, — она резко смахнула предательскую слезинку и снова опустила голову, чуть ли не ныряя в тарелку. — Я… я книжку читала, — робко начала она, обращаясь явно к стейку, а не ко мне. — Про твою способность. Я смогла немного разобраться. Информации правда мало. Но, если хочешь… я после ужина… расскажу…
Предложение было более чем заманчивым. И исходило от того, кто, казалось, знает ответы на всё. Но я уже мысленно дал слово Жанне. Объясниться. Выяснить. Прервать это невыносимое напряжение.
— Я планировал встретиться с Жанной. Но…
Я не успел договорить. Её лицо снова стало гладким и отстранённым, маска надёжно легла на место.
— Всё хорошо. С Жанной значит… Ладно…
Она резко встала, взяла свою почти нетронутую тарелку и, не глядя на меня, быстро пошла к выходу из столовой, оставив меня наедине с холоднеющим ужином, ледяным взглядом Жанны и громоздким чувством вины, которое обрушилось на меня со всей своей несправедливой тяжестью.
Я не стал доедать свой ужин. На тарелке лежал тот самый кусочек стейка, который Катя молча переложила ко мне. Он лежал там, как немой укор, как символ всей сегодняшней нелепости, и безнадёжно мозолил глаза. В конце концов, я отодвинул тарелку и вышел из столовой, оставив полупустой зал и тяжёлый взгляд Жанны за спиной.
Я пристроился у колонны в коридоре, решив дождаться, когда она выйдет. К моему удивлению, это произошло почти сразу. Дверь распахнулась, и появилась она — высокая, статная, с лицом, на котором бушевала буря. А за ней, словно две тени, следовали её неизменные спутницы — Лена и Вика.
Лена, проходя мимо, лишь презрительно фыркнула, бросив на меня взгляд, полный ядовитого веселья. Вика, наоборот, игриво подмигнула:
— Привет, красавчик.
И они удалились, оставив нас с Жанной наедине в пустынном коридоре.
Она остановилась напротив, скрестив руки на груди. Этот жест кричал о защите, о закрытости, о готовности к бою.
— Нам надо поговорить, — заявил я, ломая тягостное молчание.
— Думаешь? — её голос был холодным и колким.
— Уверен. Пошли.
Мы пошли. Не зная куда, без цели. Просто двигались вперёд по пустынным вечерним коридорам Академии, где наши шаги отдавались гулким эхом. Давление невысказанного висело между нами плотной пеленой.
— День сегодня… конечно… мдаа… — начал я, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом разговоре.
— Да. Лишился девственности и сразу побежал к другой, — парировала она, и в её голосе звенела затаённая обида.
Я вздохнул. Пора было переходить в контратаку.
— Так. Начнём с того, что это абсурдное недоразумение. И прежде чем наезжать на меня, вспомни утро. Всё, что было.
— Как ты ударил моего жениха? Вся академия помнит, — фыркнула она, отводя взгляд.
Слово «жених» повисло в воздухе тяжёлым, удушающим грузом. Всё сразу стало на свои места. Я резко ускорил шаг.
— Жениха? А… Ну тогда дальше я не вижу смысла говорить.
— Стой! — её рука вцепилась мне в запястье с такой силой, что стало больно. — Что ты сразу бежать⁈
— Не бежать, а идти. Разговор окончен. Ты сама всё расставила по полочкам. Какой смысл что-то обсуждать?
— Да, блин, ты не так понял! — в её голосе впервые прорвалось отчаяние.
— А как я должен был понять это? — я остановился и развернулся к ней.
— Мы с ним расстались. Он просто решил вернуть меня. Вот и всё.
— А я был этим инструментом? Ты этого добивалась? — спросил я прямо, глядя ей в глаза.
Она запнулась. Смотрела на меня, ища слова, и в её глазах читалась паника.
— Нет… возможно… да… но… — она начала лепетать, запутавшись окончательно.
Всё стало ясно. Горькая, железная ясность.
— Зашибись. Молодец, девочка. Я умываю руки.
Я снова повернулся, чтобы уйти, но она внезапно обняла меня сзади, прижалась щекой к спине, прижала так сильно, словно боялась, что я растворюсь в воздухе.
— Да куда ты⁈ — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в мою куртку. — Я… всё сложно. Ты мне нравишься. Я… мы же ночью вместе. Разве нет? Тебе не понравилось?
Это было низко. Удар ниже пояса.
— О чём ты говоришь? Понравилось, не понравилось… Ты хотела, чтобы твой бывший тебя приревновал. Вот и всё. Поздравляю. У тебя всё вышло. Он вон счастливый, о свадьбе говорит, все уши мне уже прожужжал.
Она отпрянула, как от ожога. Её лицо исказилось от гнева и боли.
— Ты дурак⁈ Ты думаешь, я шлюха⁈ Что с тобой переспала потому что… Да пошёл ты!
— Сама иди. Давай уже договаривай, — я устало провёл рукой по лицу. Эта карусель начинала меня изматывать.
— Сам сказал, что разговор окончен! — она гаркнула так, что эхо прокатилось по коридору. Её глаза блестели от невыплаканных слёз ярости. — Иди еби Катеньку свою! Как собаки в раздевалке трахайтесь! А можете хоть в столовой у всех на виду!
— Ты думай, о чём говоришь! — моё терпение тоже начало лопаться.
— Что⁈ — она сделала шаг вперёд, её лицо было совсем близко. — Стыдно будет от того, что кончишь быстро? Как вчера⁈ Мне не понравилось! Ни капельки! Понял⁈ Пойду сейчас и Аларику дам!
Вот оно. Самое больное, что она могла придумать. Удар наотмашь, призванный ранить, унизить, заставить страдать. Но вместо гнева меня вдруг охватила странная, почти отстранённая ясность. Я усмехнулся, глядя на её разгорячённое, прекрасное и такое жестокое в своей обиде лицо.
Будь мне реально восемнадцать, — промелькнула у меня трезвая мысль, — я бы вспыхнул, обиделся, наговорил бы гадостей и послал её куда подальше. Но я видел её истерику насквозь. Это не правда. Это не её истинные чувства. Она просто хочет вывести меня, сделать мне так же больно, как больно сейчас ей. И для этого бьёт в самые уязвимые места, говорит самое обидное, что только может придумать.
— Всё сказала? — спросил я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно на фоне её бури.
— Всё! — гаркнула Жанна, и её грудь высоко и резко вздымалась от учащённого дыхания. Глаза горели, щёки пылали ярким румянцем. Мой взгляд непроизвольно скользнул