Громоподобная ругань, частично состоящая из слов, которых Лаврентий Павлович даже не знал, не осталась без ответа. Тяжелая дубовая дверь особняка снова распахнулась, а на пороге возникли две женские фигуры, застывшие в немом изумлении.
Первой на порог выскочила молодая красивая девушка — Акулина. Стройная, черноволосая, с большими синими глазами, полными тревоги. Её изящные руки были испачканы мукой, словно она была захвачена врасплох во время приготовления пищи.
Сразу за ней, дыша часто и тяжело, стояла Глафира Митрофановна, опираясь одной рукой о косяк двери, а другую прижимая к большому животу. Лаврентий Павлович понял, что срок беременности уже весьма велик. Её лицо неожиданно побледнело, когда её взгляд остановился на наркоме, лежащем на ступенях, и в нем мелькнуло узнавание.
— Дедуль, ты чего это расшумелся? — звонко воскликнула девушка. — Ох, ты, батюшки! — Она тоже, наконец, заметила Берию. — За что это вы его так? — враз осипшим от волнения голосом прошептала она, когда тоже узнала наркома. — Ма-а-ам, ты это тоже видишь? Я не сошла с ума? Это же…
Глафира Митрофановна лишь согласно кивнула, не сумев произнести ни слова. А вот Вольга Богданович напрочь проигнорировал появление женщин. Всё его внимание было сконцентрировано на человеке у его ног. Он сделал шаг вперёд, и его башмаки с красными каблуками встали по обе стороны от головы Берии, едва не отдавив ему уши.
— Не знаю, что ты посулил Лодочнику, чтобы он тебя привёз… — задумчиво произнёс мертвец. — Он никогда просто так не суётся в чужие дела и не перевозит смертных… Я такие случаи по пальцам могу пересчитать. Значит, за тобой стоят могучие силы, раз уж сам Харон сделал исключение, — продолжал размышлять старик. — Говори, кто тебя подослал? Или я заставлю тебя выть от боли, которую ты не способен даже вообразить! — И старик прищелкнул пальцами своей скелетированной руки, унизанной болтающимися перстнями.
И на голову Лаврентия Павловича словно надели тугой обруч. Давление было невыносимым. Нарком собрал остатки сил, пытаясь подчинить себе непослушные, одеревеневшие губы.
— Ста-а… — захрипел Берия, и его голос сорвался в беззвучный шепот. Он сглотнул ком крови и слюны и выдохнул окончательно, протолкнув имя сквозь стиснутые зубы:
— Сталин.
Это имя повисло в звенящей тишине. Вольга Богданович застыл. Его горящие неживым светом глаза недобро сузились.
— Сталин? А это еще кто? Из какого рода? — Нахмурился мертвец, не сумев вспомнить никого с таким именем.
— Это тот, кто сейчас правит Россией, дедуль! — звонко, перебивая его, ответила Акулина, уже стоявшая рядом. — А перед тобой его ближайший помощник и соратник — товарищ Берия… — Она легко сбежала по ступенькам и присела на корточки около наркома, не боясь запаха крови и грязи. — Вы же товарищ Берия, я не ошиблась?
Лаврентий Павлович смог лишь едва заметно кивнуть, снова чувствуя, как темнеет в глазах. Боль от сломанных рёбер и вывихнутого плеча накатывала новой, огненной волной.
— Мам, посмотри на него! Он же весь разбитый! — обернулась Акулина к Глафире Митрофановне, которая медленно и осторожно спускалась по ступеням, держась за перила. — Дедуля, ну как ты мог! Да он же еле дышит!
— Он нарушил границы нашей вотчины! — брюзгливо отрезал Вольга Богданович. — Иные князья и правители Руси — даже Рюриковичи себе такого не позволяли! Да еще и Харон…
— Нарушил, не нарушил… — заворковала Акулина, а её пальцы уже двигались в воздухе, быстрые и ловкие, будто разматывая невидимые нити. — Сначала надо было выяснять, зачем он сюда явился… Дышите глубже, товарищ Берия, не глушите боль. Просто выпустите её, — посоветовала она наркому. — А я сейчас помогу…
Её ладони и пальцы сложились в сложную фигуру, напоминающую то ли странный цветок, то ли клубок змей. А затем из её рук выплеснулось мягкое тёплое сияние, в воздухе запахло мёдом и сушёными травами. Свет сгустился в сияющий шар — визуальное проявление магической составляющей конструкта.
Это была задумка Глафиры Митрофановны, чтобы она могла видеть воочию это сложное целительское заклинание, записанное на энергетический каркас, которое молодая и совсем неопытная ведьма активировала одним лишь движением воли. Так ей было легче разбираться в различных проявлениях магии и вносить в них соответствующие изменения.
Акулина мягко внедрила сияющий шар в тело Берии. Тот замер, ожидая новой боли, но вместо этого его окутала волна целительного тепла. Он почувствовал, как кости встают на место с тихим хрустом, а разорванные мышцы и сухожилия стягиваются, будто их сшивали невидимыми иглами.
Синяки на его лице побледнели и рассосались на глазах, а царапины затянулись розовой молодой кожей. Даже прикушенный язык перестал ныть и щипать. Лаврентий Павлович сделал первый за последние минуты глубокий и свободный вдох, не чувствуя никаких болей. Теперь Берия лежал на холодных ступенях целый и невредимый, но всё ещё в грязной, порванной одежде.
Вольга Богданович, наблюдавший за происходящим с каменным выражением лица, сделал шаг вперёд и, к величайшему изумлению наркома, протянул ему руку.
— Приношу свои глубочайшие извинения, сударь, — произнёс он, помогая Лаврентию Павловичу подняться на ноги. — Вы явились ко мне столь неожиданно и в столь экстравагантной компании, что Пескоройка вынуждена была проявить излишнее рвение. Прошу простить старика за его горячность. — Он выпрямился, и его «весьма подобревший» взгляд снова упёрся наркому в переносицу. — Теперь, когда недоразумения устранены, будьте так добры, следуйте за мной. Нам есть о чём поговорить.
— Что с Романом, товарищ Берия? — Словно почувствовав неладное, к наркому кинулась беременная жена товарища Чумы. — Почему он не приехал сам? С ним случилась беда? Только не молчите — я должна это знать!
Берия скорбно кивнул. Тяжелый вздох вырвался из его груди, уже свободной от боли, но не от гнетущей тяжести предстоящего разговора.
— Да, — тихо и хрипло произнес он, избегая смотреть в глаза женщины, полные страха за любимого человека. — С товарищем Чумой… случилась беда.
Глафира Митрофановна ахнула, поднеся руку к губам, и ее лицо начало мертвенно бледнеть. Вольга Богданович мгновенно среагировал. Он мягко, но властно взял ее под локоть.
— Полно тебе, невестка, полно! — Его голос, еще недавно громовый и грозный, теперь звучал по отечески, но в нем чувствовалась и стальная уверенность, не терпящая паники. — Не хорони Ромку раньше времени! Да и после смерти, как видишь, — старик хлопнул себя ладонью в грудь, — есть варианты. Не бойся, мы всё решим! Ты, лучше, о ребёночке думай! И пойдемте-ка в дом — на холодом