– Я не понимаю половину твоих мыслей, – ответил хильгала. – Я не знаю, что такое «тревожиться», а слово «плохой» понимаю как «бесполезный» или «опасный». Но когда ты не понимаешь, что с тобой происходит, разве это не опасно? Разве это не «плохо»?
– Не всегда, – сказала я. – Иногда бывает так, что что-то непонятное идет на пользу.
– Но чаще все-таки наоборот, – ответил хильгала. – Хорошо, будут новые группы?
– Группа, – ответила я. – Последняя.
– На сегодня? – спросил хильгала. – Или вообще?
– Вообще, – ответила я. – Мы уже познакомили с тобой всех участников Проекта. И скоро ты будешь дома.
– Дома холод, – сказал хильгала. – И голод. И темнота, иногда превращающаяся в ярчайший свет. И отсутствие надежды. Для меня было бы полезнее остаться здесь и постоянно знакомиться с новыми группами. Я думал, что когда я проснусь, то снова увижу вас – тебя, Двойную звезду и остальных.
– Может быть, и увидишь, – вздохнула я. Когда он проснется… За прошедшие двадцать четыре недели мы выяснили интересную подробность. Когда хильгала говорил о временных промежутках, мы воспринимали их в привычных нам понятиях – год, неделя, день, час…
Но год хильгала длился тысячу триста тридцать два дня – ровно столько, за сколько Энигма совершала полный оборот, день – два земных года, час равнялся земному месяцу, то есть с момента нашего знакомства с хильгала для него прошло чуть больше пяти часов. По его словам, на борту «Левиафана» он дважды погружался в сон, то есть на орбите Земли он пробыл пять-шесть лет. Земных, конечно же.
– У вас не будет нужды встречаться со мной, – ответил он. – А я, проснувшись, не буду помнить вас. Я хильгала, моя память текуча, в ней ничто не удерживается дольше, чем несколько часов, и я уже не помню, что было вчера. И вас я тоже забуду.
– Может быть, – сказала я. – Но мы все равно останемся в твоей памяти.
Действительно, память пагрэ была, как он выразился, текучая, но нам все-таки порой удавалось кое-что выудить из этого потока. Иногда это было нечто конкретное, вроде марсианского пейзажа, иногда что-то абстрактное – например, странное созвездие из шести звезд, образующих правильный шестиугольник.
Эти клочки воспоминаний нам никак не удавалось сложить в единый пазл, но мы (или, если быть точным, Джинн, Дарья и примкнувшая к ним Льдинка) не оставляли попыток. Льдинка, она же Леди Лёд, получила от хильгала новое имя – Двойная звезда.
– Ее свет в ней вдвое сильнее вашего, – пояснил хильгала. – Не знаю почему.
Мы тоже не знали, но, услышав это, Льдинка вспомнила интересную подробность. В коме к ней пришло видение, а может, и воспоминание. В нем присутствовали двое мужчин, называвших друг друга Ойген и Пит, молоденькая Леди Н. и женщина, удивительно похожая на саму Льдинку. Леди Лёд даже запомнила то, что о ней говорили Пит и Ойген: звали женщину Мария Нефелимова, она была родом из российского города Кременчуга, но жила в Лондоне и там получила известность как Кровавая Мэри. Якобы Питу и Ойгену ее передал отчим нашей Льдинки, и они поступили с ней крайне жестоко…
– Они закрепили на ней сразу четыре аппарата Ройзельмана, – сказала Льдинка. – После такого женщины не выживали, но, как будто этого было мало, два аппарата из четырех были нового типа, «сдвоенные», еще более тяжелые.
– Аппараты Ройзельмана, – сказала Дарья. – Это те, из которых… появились все мы?
Льдинка кивнула:
– Но Мария «выносила» всех четверых детей и выжила! Они не знали, что с ней делать, и наша Куратор поспешила убить ее. Замечу, что это было гуманно: эта женщина, похоже, жестоко страдала, если не физически, то морально. В отличие от меня, протезирования ей никто не предлагал…
– То есть, – спросила тогда я, – Надин была связана с Ройзельманом? Нет, я знаю, что она тоже… дитя Эксперимента, она говорила. Но, выходит, она в этом участвовала куда больше, чем другие.
– Как я поняла, она общалась с самим Великим и Ужасным, – хмыкнула Льдинка. – И была у него кем-то вроде фаворитки, не в сексуальном смысле, хотя, кто его знает, Пит на что-то там такое намекал…
Леди Лёд замолчала, словно задумавшись или силясь что-то вспомнить, и этим воспользовался Призрак:
– Шутки шутками, но я про Кровавую Мэри слышал. Che cazza, да про нее все Палермо знает, у нас ее зовут Pazza Rusiana, и, cazzarolla, она этого заслуживает: у нас в порту стояла яхта одного миллиардера, то ли русского, то ли поляка, quo cazza, охраны там было как у папы римского, но вооружены все не хуже SWAT, лучеметы, плазмаганы, автопушки – такое впечатление, что они собрались защищать своего босса от налета бригады карабинеров с тяжелым оружием. И я, случись такое, на карабинеров non metterei cazzo di centesimi di euro[34]. Эта девочка уделала их всех за одну ночь; баржу пустила ко дну, причем хозяина привязала к столу в салоне, живьем, ясен хрен, и окошки открыла, чтобы свежий воздух проходил. Огонь, не баба была, говорят, она пожаловала на борт одетая в бронежилет и разгрузку на голое тело… хотел бы я на это посмотреть…
– Льдинка, что с тобой? – спросила Куинни. Мы все тут же обернулись к Леди Лёд. А она, хоть и всегда отличалась бледной кожей, сейчас побелела еще больше, даже губы стали совершенно бесцветными.
– Они упоминали пагрэ, – севшим голосом сказала Льдинка. – И это еще не все.
– Факн'щит, – выругался Джинн. – То есть Ройзельман…
– Леди Н. сказала: «пагрэ почти выпил ее душу»… – не слушая его, продолжала Льдинка. – И это о моей, скорее всего, матери! А еще… а еще…
Ее губы дрожали. Мы с Дарьей, не сговариваясь, попытались ее обнять. Куинни тоже привстала, но она сидела напротив Льдинки, и, чтобы до нее дотянуться, ей надо было встать и обойти стол.
– Знаете, что такое «сдвоенный аппарат»? – Было видно, что Леди Лёд пытается взять себя в руки. Было видно, что у нее это никак не получается. – Пит спросил, зачем они нужны. А Ойген ответил, что кто-то из детей R взбунтовался, какой-то Макс…
– Был там такой! – сказала Куинни. – Я голофильм про это смотрела, Макс, он же Супермен, друг Феликса Зарянича, первый из «детей R»… ух ты, теперь припоминаю: были там и Пит, и Ойген, а вот Нтомбе в фильме не было, я бы запомнила.
– …И чтобы таких, как он, уничтожать, им нужны, как сказал