Мы с Тенью легли спать, а проснулся я полностью одетым у водопада. Зная, какие у нас бывают сны, я на всякий случай проверил, не сплю ли я. Судя по тому, что щипок вышел болезненным, я не спал.
– Между прочим, – заметила Апистия, доставая пачку сигарет местного производства – то есть без маркировки, – так проверять, спишь ты или нет, неэффективно. Ваши сны отличаются от снов обычных людей, по крайней мере, в некоторых фазах. Но сейчас ты бодрствуешь и, судя по всему, не понимаешь, как сюда попал.
Я кивнул.
– Да-да, ты с детства был разговорчивым малым, – заметила Апистия.
– Кстати, – сказал я. – Я так вас и не поблагодарил, вот, хочу сказать вам огромное спасибо…
– За ноги, что ли? – ответила она. – Не стоит благодарности. Во-первых, это мой долг, во-вторых, я тогда только узнала, что способна на такое, и просто упивалась своими возможностями. А в-третьих, мне ведь не удалось спасти твои нервные окончания. Ух, как же я злилась! Мне хотелось найти этого жлоба Дьогу и запихнуть ему его палку в задницу по самую рукоятку. Я бы так и сделала, но это падло затихарилось, как чувствовал, что ему несдобровать.
Она выпустила дым и добавила:
– И кстати, мне, правда, было тебя жаль. У меня… не важно.
– У вас был ребенок? – спросил я. Она криво усмехнулась:
– Казалось бы, такой простой вопрос, а ответа на него нет. Я не могу сказать ни да, ни нет, потому что все будет неправдой. Но хватит об этом, лучше давай о тебе.
– А что обо мне? – не понял я.
– Например, эти хождения по ночам, – сказала она. – Вообще, странно говорить о дне и ночи на борту межпланетного корабля, но большинство из участников дрыхнет, значит, сейчас ночь. Ты, похоже, тоже спал, встал, оделся и ушел постоять у водопада. У тебя раньше бывали случаи лунатизма?
– Раньше я был парализован ниже пояса, – напомнил я. – И если бы начал гулять по ночам, братия бы объявила меня чудом, и в нашу обитель потянулись бы паломники.
– Угу, именно потому, когда ты начал ходить самостоятельно, они тщательно это скрывали от всех, включая папского легата, – иронично сказала Апистия. – Ладно, запишем, что раньше приступов лунатизма не наблюдалось. Пошли присядем?
Она указала на лавочку сбоку от водопада, и мы направились туда. В ее походке было нечто неестественное – она была легкой, грациозной, но какой-то механической. Меня осенило.
– Апистия, простите, а можно нескромный вопрос?
– От тебя можно, – сказала она. – А вот Призраку я бы не разрешила. Спрашивай уже.
– Простите… Вы раньше тоже были парализованы? – спросил я, чувствуя смущение.
Она остановилась, не дойдя пару метров от лавочки, взглянула на меня… и рассмеялась! У нее был очень странный смех, как будто что-то клокотало внутри.
– Говорят, если ребенок рисует у человека уши, значит, они у него когда-то болели, – сказала она, заставив меня вздрогнуть. – Все мы видим мир через призму своего опыта. Была ли я парализована? Нет, но в наблюдательности тебе не откажешь.
Она подошла к скамеечке и села, приглашая меня присесть рядом. Я опустился на скамейку, мельком подумав, что прошло всего-то чуть больше чем полгода с тех пор, как я стал ходить самостоятельно, но я уже не обращаю внимания на то, как сажусь, встаю, хожу…
– Признайся честно, дружище, – сказала она. – Когда вы первый раз шли на имплантацию, вы боялись, правда? Можешь не отрицать, я хорошо видела ваш страх. Это нормально. А теперь представь себе, что ты просыпаешься и ощущаешь себя в чужом теле, хм… ну, пусть даже и не совсем чужом. На самом деле, ты это тело хорошо знаешь, и это еще хуже. Лорду надо отдать должное – он максимально смягчил этот процесс, но даже Лорд не всемогущий… не был всемогущим.
Заговорив о Лорде, Апистия стала грустной. Пошарив по карманам, она выудила плоскую фляжку и протянула мне.
– Выпьешь? За светлую память Лорда?
Я кивнул и, взяв фляжку, выпил. То ли у Апистии закончились запасы ее страшного пойла, то ли изменились вкусы, но это виски было намного лучше прошлого.
– Он был для меня как отец, – сказала Апистия. – А в некотором смысле он и был моим отцом. Никогда не верила, что он может совсем умереть, хотя видела его мертвым, и не раз. Да я и сейчас не верю, все жду, что он появится, обзовет нас засранцами и заставит работать.
– Вы плачете, – заметил я. Апистия отвернулась, а когда повернулась, слез на глазах уже не было.
– Ладно… давай посмотрим, что с тобой не так, – сказала она. – Наклони голову, здоровила.
Я послушно наклонился, и она провела рукой по моему затылку сверху вниз – и замерла там, где голова соединяется с шеей:
– Ага, вот оно. Ну ни хрена себе…
Другой рукой она легонько толкнула меня в лоб.
– Ну, блин, изобретатели-самородки… – сказала она со странным весельем. – Сам придумал? Держу пари, что Джинн постарался, без него тут явно не обошлось.
– О чем это вы? – не понял я. И тут Апистия схватила меня за грудки. Чтобы было понятно – у наших комбинезонов особо прочная ткань со специальной подкладкой, так что захватить его в кулак – та еще задача, но она схватила с такой силой, что, кажется, несчастный комбез затрещал.
– Вы чем вообще думаете? – спросила она. – То поперлись в заброшенную шахту, то вытащили Августа, не спрашивая не то что помощи – разрешения, теперь вот это… Я промолчу о том, что авария «Атлантиса» теперь кажется не такой случайной – может, да, может, нет, теперь хрен поймешь. Будем считать, что вы в этом не виноваты. Но вот это… ты понимаешь, что, если бы тебя попробовал остановить кто-то другой, не из Кураторов, ты стал бы убивать?!
– Почему вдруг? – удивился я.
– По качану, – сказала она. – Тому, что тебе голову заменяет. Ты думаешь, вы первые до этого додумались? Хрен тебе на рыло, как говорил царь Соломон, это только кажется, что что-то новое, а все давно уже по триста раз переживали. Ты слыхал про Мусуаши?
– Что-то такое слышал, – сказал я. Она отпустила мой комбинезон и передразнила:
– «Что-то такое слышал»… тьфу на