– А девка – бета? – спросил Пит. – Ее тоже под наблюдение?
– Еще чего! – заржал Ойген. – Девку Лорд велел отдать Ас Суаду. Его баба хочет ребенка, но себя калечить не собирается. Вот и отдадим ему эту беляночку с сюрпризом. Надеюсь, когда она вырастет, устроит им вырванные годы. Двойная цепь, понимаешь…
– Ну тебя на фиг, – пожал плечами Пит. – Между прочим, с тем работал я. И, честно говоря, больше не хочу… чудовище.
Голоса компании становились глуше, картинка размытее… на секунду мне показалось, что я опять проваливаюсь в небытие. Потом внезапно я увидела.
Увидела Призрака и Джинна, испуганно ломящегося в закрытую дверь. Увидела врезавшегося в стенку Цезаря и лежащего в пруду под пылающим небом Фредди. Увидела бледного Бракиэля и вцепившуюся в него побелевшими пальцами перепуганную Нинель. Увидела лежащих на полу девочек – в руках у Дарьи был мой брелок, Арвен…
А потом я открыла глаза и увидела белый потолок. Потолок ходил ходуном!
Призрак
Когда-то давно дядя спросил меня, чего бы я хотел в жизни больше всего.
Мне было лет пять-семь, я был piccoli stronzo, бегал в голотеатр смотреть «Ангелы зла», «Криминальный роман» и другую киноклассику с крутыми парнями, вертевшими сбирячью шоблу ten'cazzo, и хотел, конечно, быть на них похожим. Наверно, нет на Сицилии ни одного пацана, который не мечтал бы быть похожим на Валанцаску. Наверно…
– Я бы хотел никогда ничего не бояться, – признался я… и получил затрещину, попутно узнав, что я тупоголовый. На резонный вопрос: che cazza? – дядька ответил, и ответил серьезно:
– Ничего не боятся только памятники и трупы. Страх необходим человеку так же, как боль, как чувство отчаяния и бессилия. Ты думаешь, Бог зря нам все это засунул в базовую комплектацию? Страх, figlio mio, это сигнал, тревожный сигнал, как сирена сбирячьего говновоза. Когда ты слышишь сирену, ты либо рвешь когти, либо готовишься рвать чужие глотки, сечешь? Так и со страхом, stronzo: если тебе страшно, ты должен собраться, чтобы справиться с тем, что тебя пугает.
Я был хоть и мелкий, но не по годам сметливый, и все, что тер мне дядька, включая полную чешую, мотал на ус. С тех пор я перестал стыдиться своего страха. Нет, я никогда его по мере возможности не выказывал, но и не давил. Страх, как ни странно, стал мне другом, добрым советчиком, и, когда он был рядом, я знал – надо что-то делать!
Но…
Такого страха я еще не испытывал никогда. В этом страхе было что-то… сверхъестественное, наверно. Не просто страх, но страх, лишающий надежды. Когда тебя обложила стая сбиров или чужая банда, ты добыча, но добыча может бежать, может отбиваться… а для этой Твари мы были не добычей, мы были едой. Мы не были дичью, мы были приготовленным кальцоне на тарелке. Дичь может бежать, но кальцоне бежать некуда, с тарелки не сбежишь.
Но, видно, рефлексы есть рефлексы, и, даже чувствуя себя кальцоне, сдаваться без боя я не собирался. Сначала я всадил в Тварь всю обойму обеих своих «беретт», жалея, что не захватил лучемета или того же дисраптора (один уже у нас был в загашнике). Потом бежал вместе с Джинном, на ходу перезаряжая «беретты». Одну обойму потерял, но возвращаться за ней не стал, che cazza, пусть валяется. Затем опять стрелял, пока Джинн возился с замком. Я попадал, поскольку в такую тушу только слепой промахнется, да и то вряд ли, но пули, даже «оплазмованные» по методу Джинна, причиняли Твари меньше вреда, чем мне несвежие креветки у одной из моих девочек в Палермо, которая работала в баре. Пару раз я у нее поел, потом только трахал, а предложения заходить в бар пожрать на шару вежливо отклонял…
Я стрелял, кроя матом Тварь, Джинна, самого себя, фичу Фредди (которая должна была нас прикрывать, но никак себя не проявляла), наши с Джинном фичи, Кураторов, Проект, станцию, все на свете. И стрелял. И попадал. И без толку. А потом патроны кончились. Я машинально сунул «беретты» в карманы, глядя, как белесые «щупальца», казалось, свитые из тумана, тянутся ко мне и к Джинну. Джинна они обхватили раньше, он развернулся, оставив замок, над которым колдовал, и заорал так, как я никогда не слышал. Его крик быстро оборвался, но перекошенный рот оставался открытым, и мне с каждой секундой становилось страшнее – то ли от того, что происходило с моим лучшим другом, то ли от понимания, что прямо сейчас то же будет со мной.
У меня не осталось никаких средств самообороны, вообще никаких. И я сделал единственное, что мог в такой ситуации.
– Ave Maria, Madonna Santissima, – сказал я. – Я, конечно, прожил эту жизнь как последний pezzo di merde, но дай мне хотя бы умереть как мужчина, а не как caccare merdoza! Я же ничего плохого не хотел, женился бы на Куинни, завел бы пяток симпатичных черномазых засранцев с итальянской кровью…
Бред, конечно, я сам это понимаю. Чушь. Но, когда у человека нет никакого выхода, когда помощи ждать неоткуда, к кому ему обращаться? Может, потому бедные люди набожнее богатых? У богатого есть иллюзия силы, власти, а у бедного ничего нет, и ему легче попросить о помощи у Бога и верить, что помощь придет.
Не успел я договорить, как станцию сильно рвануло, так, что пол ушел у меня из-под ног и неведомая сила хорошенько приложила меня о входной косяк. Джин тоже упал на пол и скорчился, как младенец, а отпустившую его Тварь отшвырнуло назад, метров на десять от нас. Grazie a Dio!
А потом дверь открылась, и на пороге появился Фредди.
Бракиэль
На ходу я попытался связаться с Нааме. Та оказалась неподалеку, они с Апистией как раз шли от медлаба в сторону шлюза при ангарной палубе, куда должен был причалить «Атлантис».
– Что-то не так, – сообщил ей я. – Какой-то объект рядом с «Атлантисом».
– Объект? – переспросила она. – Какой? Откуда он взялся?
– Понятия не имею, – признался я. – Он вдруг появился, я даже не понял как.
– Ты где? – спросила она. Я ответил. – Подходи на ангарную, к четвертому шлюзу, а я пока попытаюсь связаться с Лордом.
Когда я влетел на ангарную палубу, Нааме казалась обеспокоенной.
– Связи нет, – сообщила она. – Не понимаю…
– Широкополосная помеха, – сказал кто-то, и я подумал, что уже слышал эту фразу, но только когда? – Перекрывает все диапазоны. Излучатели в полутора тысячах миль отсюда, приближаются к нам по азимуту…
– Ты кто? – удивленно спросила Нааме, а я уже