* * *
Поздний вечер раскалывался на две параллельные реальности.
В одной, в чистой, пахнущей свежей краской и морозом квартире Леши, царил уютный хаос. Сашка, сняв китель и закатав рукава, возился с железной рамой новой кровати, привезённой со склада. Леша, уже в простой тёмной рубахе, молча помогал, подавая инструменты. Они почти не говорили, курили, выпуская дым в холодный воздух комнаты, ещё не прогретой после проветриваний.
— Держи, — наконец сказал Сашка, доставая из холщового мешка деревянную коробку. — Подарок. Мы с Наташкой тебе сделали.
Леша открыл крышку, внутри лежали кубики. Но не обычные, с буквами. На каждой грани была аккуратно выжжена схематичная, но узнаваемая картинка: сердце, лёгкое, мозг, желудок, почка, печень.
— Чтобы будущему… ну, в общем, — Сашка мотнул головой, смущённо пряча глаза. — Чтобы твой ребенок анатомию с пелёнок знал. Или она.
Леша взял один кубик, перевертел в пальцах. Шероховатое дерево, тёплое от прикосновения. На его лице, жёстком и усталом, впервые за весь вечер появилось выражение, похожее на беззащитный, мирный покой. Что-то детское и глубоко человеческое.
— Спасибо, брат, — тихо сказал он.
В другой реальности, в строгом, аскетичном кабинете майора Волкова, горела только настольная лампа. Волков писал. Его перо выводило сухие, отчётные фразы на бланке служебной записки, адресованной полковнику Артемьеву в Москву.
«…Генерал-лейтенант Морозов А. В. прибыл в расположение НИИ „Ковчег“ 18.11.44 г. Состояние внешне стабильное, пользуется абсолютным, неформальным авторитетом у ядра коллектива, что было подтверждено в ходе неофициальной встречи. Наблюдаются отдельные, эпизодические признаки хронической усталости и повышенной ситуационной настороженности, характерные для лиц, длительное время выполнявших спецзадания в условиях фронта и глубокого тыла противника. Социальная и бытовая интеграция проходит без видимых осложнений. Считаю возможным и целесообразным его последующее назначение на одну из руководящих должностей в структуре ВНКЦ для легализации и максимально полезного применения уникального оперативного и организационного опыта в условиях мирного строительства…»
Он закончил, перечитал, запечатал конверт. Это был не донос. Это была страховка и профессиональная рекомендация, которую один офицер невидимого фронта давал другому. Защищая его от системы, частью которой был сам.
Раннее утро девятнадцатого ноября застало Льва и Катя на балконе их квартиры. Они пили чай, молча глядя, как над корпусами «Ковчега» розовеет небо. Гигантский институт внизу ещё спал, и в этой предрассветной тишине были слышны только их собственные дыхания.
— Ну, как ты его находишь? — наконец спросила Катя, не глядя на мужа.
Лев долго молчал, собирая мысли.
— Живым, — сказал он наконец. — И глубоко раненым. И невероятно сильным. Таких… сейчас не делают. Их переплавляет война в особую сталь. Красивую и очень опасную. В ней всегда есть внутренние трещины.
— Он будет работать? Как думаешь? — снова спросила Катя.
— Будет, — уверенно ответил Лев. — Ему нужно дело, как нам с тобой — воздух. Чтобы не сойти с ума от этой… мирной тишины. Мы дадим ему не должность, а задание. Восстанавливать других таких же, как он. Искать способы лечить раны, которые не видны на рентгене.
Они замолчали, наблюдая, как первые лучи солнца золотят края крыш. Лев думал о том, что вчера завершился долгий цикл — ожидания, неопределённости. Сегодня начинался новый, самый сложный — интеграции, работы, жизни. «Демаркационная линия», — вдруг сказал он вслух.
Катя вопросительно посмотрела на него.
— Мы её провели, — пояснил Лев. — Праздником, спортом, этим пиром. Теперь мы все по разные стороны этой линии. Там — война и Леша-командир. Здесь — мир и Леша… наш. Будем надеяться.
* * *
В семь утра спортивный зал «Ковчега» был пуст и пропитан запахом дерева, мастики для пола и прохладой. Лев, в простых тренировочных брюках и майке, вошёл, привычно взяв со стойки полотенце. И остановился.
В дальнем углу зала, на матах, один человек отрабатывал комплекс вольных упражнений. Движения были не гимнастическими, не спортивными. Они были функциональными, мощными, лишёнными лишней амплитуды: перекаты, резкие подъёмы, имитация освобождения от захвата, короткие, взрывные удары ногой по воображаемому противнику. Это была физкультура бойца, а не атлета. Физкультура, целью которой была не победа на соревнованиях, а выживание в бою.
Леша. В таких же простых шортах и майке, с сосредоточенным, отрешённым лицом. Каждая мышца на его спине и плечах играла под кожей, движения были отточены до автоматизма.
Лев не стал ему мешать. Молча встал рядом и начал свой обычный комплекс — более плавный, растягивающий, врачебный. Они занимались параллельно, не пересекаясь, не разговаривая. В зале стоял лишь ритмичный звук их дыхания, шорох ткани о маты, глухой стук тела о пружинящее покрытие при отработке падения.
И тогда Леша, не прерывая движения, не глядя на Льва, сказал слегка запыхавшимся, но ровным голосом:
— Спасибо, Лев. За встречу, за стол, за… дом.
Лев, выполняя наклон вперёд, ответил так же, не оборачиваясь:
— Дом — он твой. Это ты его строил когда отсюда уезжал.
Пауза. Леша сделал резкий перекат через плечо, вскочил на ноги.
— Значит, буду достраивать.
Они закончили почти одновременно, взяли полотенца, вытерли лица. Леша оглядел пустой зал, тренажёры, гантели на стеллажах.
— А на лыжах тут есть где? — спросил он деловым тоном.
— За территорией, лесная база. В субботу сходим.
— Договорились.
Они вышли из зала вместе, плечом к плечу, в коридор, где уже начинали звучать первые шаги, голоса, гул пробуждающегося института.
Глава 18
Порог тишины
Суббота, двадцать пятого ноября, выпала стерильно-белой и молчаливой. Лес за территорией «Ковчега», где начиналась лыжня, погрузился в глубокий, немой сон под полуметровым снегом. Воздух, промытый морозом, резал ноздри, как кристаллический спирт, а каждый выдох повисал в нем густым, медленно тающим облаком. Сосны стояли, закованные в ледяную броню, и тишина была настолько полной, что звенела в ушах собственным, высоким гулом.
Первые три километра они прошли без единого слова. Только ритмичный хруст снега под узкими «беговыми» лыжами Льва и более грубый, уверенный скрип — под армейскими, широкими, которые Леша взял на базе, не глядя. Лев наблюдал за ним краем глаза. Движения генерала не имели ничего общего с расслабленной, раскатистой техникой отдыхающего горожанина. Они были экономичными, мощными, отточенными: короткий, энергичный толчок палкой, точный перенос веса, мгновенное скольжение. Он не