Пушкин отвечает 21 октября. “Стихи мои послужили Вам простою темою для развития гениальной фантазии. Мне остается от сердца Вас благодарить за внимание мне оказанное, и за силу и полноту мыслей, великодушно мне присвоенных Вами”. Чего здесь больше, язвительности или равнодушной вежливости? Гениальная фантазия, великодушно присвоили мне свои мысли… Про возможность общих действий нет ни слова. А летом 1832-го мимо Уварова он получает разрешение на издание газеты; Уваров “оскорблен, что разрешение ему дано через министра внутренних дел, а не его министерством” (формулировка Вацуро и Гиллельсона). Однако демонстрирует любезность. 27 сентября 1832-го чиновник пригласил поэта в Московский императорский университет и лично представил студентам. 3 декабря провел Пушкина в Российскую академию, на первое же освободившееся кресло, как когда-то ему обещал. Семейство Пушкиных бывало в уваровском доме.
Но взаимная ненависть росла.
Вскоре Уваров стал председателем Главного управления цензуры, а председателем Санкт-Петербургского цензурного комитета – его клеврет, Дондуков-Корсаков. Но уже с 1832-го Уваров “будет добиваться, чтобы ни одна строка Пушкина не выходила в печать без санкции его министерства”.
13. Пятый угол
Как мы сказали, после возвращения из ссылки Пушкин сохраняет прежние дружбы и заводит новые связи. В конце 1828 года в Петербурге поселяется молодой писатель Гоголь, украинец по темам и образам, русский по языку. Гениальный, нервный, смешной, он понравился создателю “Онегина”; книга гоголевских повестей “Вечера на хуторе близ Диканьки” вызовет пушкинский восторг, как когда-то вызвала восторг Жуковского поэма “Руслан и Людмила”. К 1836-му, когда Гоголь уедет за границу, отношения между писателями станут слегка попрохладней, но в течение нескольких лет дружба будет почти безмятежной; их сравнивали с Гёте и Шиллером, Байроном и Вальтером Скоттом. Самый очевидный плод этой дружбы – сюжеты гоголевских текстов, родившихся (не скажем – подаренных в готовом виде) благодаря рассказам Пушкина.
С литературой отношения выстраивались безупречно. А державный путь Большой Идеи все дальше заводил его в тупик. Союзники шептались за спиной, враги интриговали, власть демонстративно привечала – и мешала жить: со своими церемониться необязательно.
Пушкин 1830-х много – и с нарастающим знанием дела – писал о том, что властолюбие засасывает в трясину, и о том, что “чем ближе к небу, тем холоднее”. “Сказку о рыбаке и рыбке” мы уже обсуждали; теперь два слова о поэме “Анджело”. Действие поэмы разворачивается в условной “Италии счастливой”, и можно при желании увидеть всякие намеки на Россию, на Александра Павловича и Николая Первого. Завершенная в октябре 1833-го, она сталкивает образы безвольного, но милосердного правителя Дука и волевого бессердечного законника Анджело. Не совладав с управлением, Старый Дук тайно покидает город, власть достается молодому Анджело, который хочет навести порядок, но сам покушается на силу закона. Потому что любовь и влечение сильнее. Разумеется, Дук возвращается, все прощены, а в реальности – так уж подстроено Дуком – никто ничего не нарушил.
Тут Пушкин совершил просчет: передав рукопись “Анджело” в альманах Смирдина, он сам попросил Бенкендорфа (декабрь 1833-го) о переводе всех журнальных текстов в общую цензуру. Причина понятна: царя подгонять невозможно; он читает слишком медленно, а в результате журналы застревают в типографии. Но последствия были опасными: Уваров сразу понял, что для Пушкина это настоящая ловушка: поэт, не пожелавший быть на побегушках, теперь беззащитен. И вычеркнул несколько строк. А когда поэт попробует вернуть замаранные строки в двухтомнике поэм и стихотворных повестей, ему хладнокровно откажут: уже опубликованные тексты проходят через общую цензуру. И печатаются в утвержденном виде.
Что, брат Пушкин. Так как-то всё.
Он жалуется: “В публике очень бранят моего Пугачева, а что хуже – не покупают. Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. …Царь любит, да псарь не любит”. И снова хочет обратиться к Бенкендорфу.
16 апреля состоялась личная встреча, о которой мы не знаем ничего. Но, судя по жестокой эпиграмме на Корсакова, которого Уваров протащил в Академию наук, перетянуть шефа жандармов на свою сторону Пушкину не удалось:
В Академии наук
Заседает князь Дундук.
Говорят, не подобает
Дундуку такая честь;
Почему ж он заседает?
Потому что ж*** есть.
Его поглощали как спорный актив; рейдерским захватом отбирали привилегию. В черновом письме Бенкендорфу, набросанном не ранее 23 октября 1835 года, он сетовал: “ни один из русских писателей не притеснен более моего. Сочинения мои, одобренные государем, остановлены при их появлении – печатаются с своевольными поправками цензора, жалобы мои оставлены без внимания…”
Но Уваров никогда не шел наперекор монаршей воле. А если все-таки решился, значит, либо знал наверняка, либо чувствовал: ему позволят, потому что государю надоели постоянные капризы Пушкина.
31 декабря 1835-го Пушкин представил Николаю Первому свой перевод “Записок Моро-де-Бразе”, которые собрался выпустить в составе “Современника”. Ответа, судя по всему, не было. В 1837-м Жуковский попросил царя “взглянуть на этот манускрипт”. На полях – карандашная запись:
“Пушкин присылал мне сии записки для прочтения, сколько припомнить могу, в прошлую зиму; они любопытны; но может быть цензура кое-что не пропустит, почему полагаю нужным туда и препроводить”.
Началось предложением: “Я сам буду твоим цензором”. Закончилось отказом: “полагаю нужным… препроводить”.
14. Сургучовая печать, казенные дрова, наследство
Мы рассказали, как Пушкин соблазнился ролью идеолога, зашел в тупик, а вместо благодарности получил чиновное пренебрежение. Теперь о том, как поэт пошел на обострение.
На излете 1835-го граф Дмитрий Шереметев, бездетный родственник Уваровых по женской линии, уехал в Воронеж и там внезапно оказался при смерти. Ему было всего 32 года; все растерялись. Все, но только не Уваров, который приказал опечатать шереметевское имущество. На кону стояло не просто богатство: в момент совершеннолетия Шереметев стал обладателем трех с половиной миллионов рублей, 210 000 крепостных и около 600 000 десятин земли.
Но вышла незадача. Шереметев выздоровел.
Постепенно история стихла, но на излете года вышел запоздалый номер “Московского наблюдателя” с пушкинской сатирой “На выздоровление Лукулла”:
Ты угасал, богач младой!
Ты слышал плач друзей печальных.
Уж смерть являлась за тобой
В дверях сеней твоих хрустальных.
Она, как втершийся с утра
Заимодавец терпеливый,
Торча в передней молчаливой,
Не трогалась с ковра. <..>
Он мнил: “Теперь уж у вельмож
Не стану нянчить ребятишек;
Я сам вельможа буду тож;
В подвалах, благо, есть излишек.
Теперь мне честность – трын-трава!