Эта симфония двух Заветов была рассчитана на людей, отлично знавших Писание, а как бы метрическая форма использована традиционно в дидактических целях, чтобы проще было запомнить. Автор знаком с традицией, восходящей к Григорию Великому, согласно которой искусство наставляет неграмотных, но признает он и способность церковной живописи вдохновлять культурную элиту. Мы видим, что и эта элита знакома с Новым Заветом лучше, чем с Ветхим, но именно сочетание обоих способно будить то же религиозное рвение, что и проповедь. Неслучайно в одном ряду оказываются «победы Маккавеев» и «дела Господа Спасителя»: на первый взгляд, что в них общего? Это и есть типологическое прочтение Писания средствами искусства, ставящее своей целью рассказ и наставление о Спасении. Такую функцию его можно обозначить труднопереводимым средневековым словом compunctio. Лицезрение благочестивых образов должно было заставить верующего духовно сосредоточиться на Писании, предаться самоанализу, ведущему к покаянию, к тому, что в русской традиции по 33-му псалму называют «сокрушением сердечным».
Схожим с описанным в «Художнике в стихах» образом выстроены и уже знакомые нам «морализованные библии», распространившиеся в XIII столетии во Франции[559]. Они неразрывно связывали на одной странице несколько сцен Ветхого и Нового Заветов и краткие письменные пояснения к ним на общедоступном французском или на латыни. В таком историзме и учительстве многие средневековые мыслители, вслед за Григорием Великим, видели основную задачу религиозного искусства. «Морализованные библии», созданные для Капетингов, повлияли на концепцию витражей Сент-Шапель. В этих крупноформатных кодексах на сотнях страниц библейская история рассказана с помощью очень кратких отсылок к библейскому тексту на французском и размещенных рядом друг с другом в клеймах сцен. Все эти сцены сплетаются в неразрывное целое, навязывающее читателю и зрителю специфический ритм мыслительной и зрительной работы[560]. В столбцах по бокам от миниатюрного «витража», состоящего из восьми клейм, король видел аккуратно написанные отрывки из Священной истории, чередовавшиеся с моральными разъяснениями (рис. 43). Миниатюра же, вмещавшая на одном листе восемь сцен и десятки персонажей, строилась в основном на сопоставлении ветхо- и новозаветных сюжетов, так или иначе связанных с той или иной моральной проблемой. Представить себе чтение такой Библии в привычном нам порядке невозможно, герменевтика ее слишком сложна[561]. Зато мы точно знаем, что она пользовалась заслуженным успехом в высших кругах и считалась достойным королей подарком: трехтомную «морализованную библию» своего детства Людовик IX подарил Альфонсо X, поэтому она по сей день хранится в сокровищнице Толедского собора. Это своеобразная мастерская писавших и мысливших на латыни клириков, кузница экзегетики, в которую благодаря переводу на французский допустили и благочестивых мирян.
Рис. 43. История праведного Иосифа. Нравоучительная Библия: в 4 т. Т. 3. Оксфорд, Бодлианская библиотека. Рукопись Bodl 270B. Л. 34л. Вторая четверть XIII в. https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Bible_moralis%C3%A9e_Oxford-Paris-London_Bodleian_270b_f34r.jpg
Английский цистерцианец выглядит таким же «охранителем», верным продолжателем дела св. Бернарда в сфере искусства, каким в философии и богословии был Гильом из Сен-Тьерри, гонитель строптивого Абеляра. Но и название его скромного пособия не так уж невинно: Pictor in carmine можно перевести и как «Художник в стихах», и как «поэтическое наставление для художника». В любом случае около 1200 г. аллюзия на горациевское «поэзия, словно живопись» (ut pictura poesis) бросалась в глаза всякому образованному клирику. Предложенные автором конкорданции рассчитаны одновременно на художников, знающих свое дело, и на работающих с ними латиноязычных клириков, способных по одному новозаветному имени понять, о какой сцене идет речь. Их искусство должно было быть типологическим по духу и содержанию, как экзегеза и проповедь. Всякий эпизод из одного из Заветов должен был иллюстрироваться, комментироваться, раскрываться соответствующим ему эпизодом из другого. И вся жизнь человека — от крестьянина до короля — тоже укладывалась в рамки этой библейской типологии, причем вовсе не только в Средние века.
Историк имеет право задаться вопросом: и это все? Проповедник, искоренявший ересь, епископ или художник знали, что далекая история богоизбранного еврейского народа, история земного подвига Христа, как и эсхатология (res ultimae), могли найти отклик в уме и сердце верующего, только если будут заново пережиты им, войдут в его внутренний эмоциональный мир через слух и зрение. Именно эту цель преследует