Он проводил ее до дверей второразрядного отеля возле Елисейских Полей, где она жила после того, как был продан их дом на улице Любек. И по пути, в машине, Симону даже не пришло в голову поцеловать девушку в шейку, коснуться ее колена или хотя бы взять за руку. Мари-Анж, которую поведение Симона на маскараде у Инесс, его настойчивое стремление пообедать с нею вдвоем несколько насторожили – и она уже приготовилась к отпору, – была немного удивлена его сдержанностью.
«Он гораздо деликатнее, чем можно было ожидать», – подумала она.
– От души благодарю вас за этот вечер. Мне было очень хорошо, – проговорила она.
Лашом был тронут ее наивной детской откровенностью, тем более что за обедом она не выказала особого оживления. А после того как она выразила ему свою признательность, он и вовсе ощутил прилив великодушия.
– Мари-Анж Шудлер, – заговорил он, называя ее полным именем, чтобы смягчить иронией серьезность своего тона, – знайте и помните, что в моем лице вы имеете друга. Смею думать, что некогда я оказал некоторые услуги вашей семье. Но и ваши родные, в свою очередь, оказали мне немало услуг, без них я не стал бы тем, кем стал. Мое дружеское отношение к вам – почти долг, который я хочу возвратить. Пользуйтесь же этим широко. Вам открыт неограниченный кредит.
Свет уличного фонаря падал внутрь остановившегося автомобиля. Глаза Симона встретились с глазами Мари-Анж, и он впервые прочел в них глубокое доверие. Это продолжалось всего лишь миг, но глубоко тронуло Лашома.
– В таком случае я прошу вас об одном: чтобы мы скоро увиделись вновь, – проговорила она.
В ее голосе не было и тени кокетства, они простились дружески и просто.
Наутро Симон разыскал у себя в библиотеке экземпляр своей докторской диссертации и послал Мари-Анж эту книгу с уже пожелтевшими страницами, сопроводив ее сердечной надписью. В следующие две недели они пять раз обедали вместе. Был период отпусков, и Симон не только руководил своим министерством, но и временно возглавлял два других ведомства; некоторое время спустя ему предстоял короткий отдых. Впрочем, вечера у него были свободны и теперь.
Раза два он даже приезжал за Мари-Анж в салон Жермена: он дожидался, пока она выйдет, в машине, которая останавливалась в нескольких метрах от подъезда. «Вот-вот, – говорил он себе, – бывало, я смеялся над стариками-министрами, поджидавшими хорошеньких манекенщиц. А теперь и сам поступаю так же… Впрочем, нет, Мари-Анж – это совсем другое дело. Она – не просто манекенщица… Но разве каждый из нас по той или иной причине не склонен считать, что его-то случай – совсем особый?»
Однако его роман с Мари-Анж никак не продвигался. Симон с первого дня принял неверный тон, допустил, чтобы между ними установились дружеские отношения, а это шло вразрез с его первоначальными намерениями и теперь сковывало его.
Она была дочерью людей, с которыми Лашом был близко знаком в молодости, и потому он невольно смотрел на Мари-Анж как на ребенка. Не хватало еще, чтобы он начал руководить ее чтением! Он никогда не рассказывал в присутствии девушки непристойных анекдотов. Она сказала ему, что ни в кого еще не была влюблена, и он убедил себя в том, будто Мари-Анж – девственница, тем более что ему хотелось так думать. Она, видимо, нуждалась только в его дружбе, и он чувствовал себя обязанным оправдать ее доверие.
«Я взялся за дело не с той стороны, – упрекал он себя. – Вильнер, например, особенно в моем возрасте, не стал бы поступать так, как я. В конце концов, все юные девушки устроены на один лад…» И Симон всячески старался «образумиться».
«Ведь в двадцать три года я уже воевал, уже давно перестал быть мальчиком. Мари-Анж тоже двадцать три, и она – манекенщица, а не гимназистка. В той среде, где она вращается, да еще занимаясь таким ремеслом… Ну и что же? Тем более достойно изумления и восхищения то, что она сохранила невинность. Это результат воспитания, недаром она из хорошей семьи…»
А между тем Мари-Анж находила все большее удовольствие в обществе Симона. Благодаря ему она не чувствовала себя такой одинокой в конце летнего сезона в Париже. Девушку поражало и радовало, что такой известный человек, как Симон, уделяет ей столько времени и тоже с нескрываемым удовольствием встречается с нею. Она мало говорила, но умела слушать, что было для Симона поистине неоценимым качеством, ибо люди, которым по роду деятельности приходится много говорить, не способны молчать даже в частной жизни.
7
Шалон-сюр-Сон, Экс-ан-Прованс, Сан-Ремо… Баржи, которые ревели по утрам, требуя, чтобы им открыли шлюзы, розовая церковь в Турню, набережные Лиона, прославленные рестораны в долине Роны, пыльный Прованс, где воздух был полон стрекоз, платаны аллеи Мирабо, нагретые солнцем сосновые рощи Вара, пахнущие смолой, красные скалы побережья и синее море, казалось дремавшее у песчаного пляжа, пальмы Английского бульвара в Ницце, фасад дворца в вычурном стиле Наполеона III в Монте-Карло видели в начале той осени, как по классической дороге иллюзий катил весьма странный экипаж.
В это время года самые различные пары – пары разочарованные, пары пресыщенные, пары восторженные, пары, полные отчаяния из-за предстоящей разлуки, – двигались навстречу зиме, городским заботам и скучным обедам.
Машина лорда Пимроуза скользила в противоположном направлении – к Италии. То был старый «роллс-ройс», черный и бесшумный, с высоким верхом и с превосходным, хотя уже изрядно потрудившимся мотором. За рулем сидел Робер, молодой шофер с золотой цепочкой на запястье, одетый в светлую ливрею, так искусно сшитую, что, когда он снимал свою плоскую фуражку, можно было подумать, будто на нем дорожный костюм.
Рядом с ним, на переднем сиденье, засунув руки в манжеты, восседал Гульемо – в котелке, черном пиджаке и в сорочке с крахмальным воротничком он походил на священника, выехавшего за пределы своей епархии; Гульемо не переставая комментировал окружающий пейзаж.
А позади, отделенные стеклом, в просторной кабине, обитой бежевым сукном, в окружении многочисленных несессеров, футляров, флаконов, обшитых тесьмой подлокотников, шелковых занавесок, выключателей и ремней, за которые можно было держаться, помещались лорд Пимроуз и Жан-Ноэль.
Уже к середине первого дня путешествия Пимроуз умудрился превратить комфортабельную машину в каморку, где царил живописный беспорядок. Повсюду лежали подушечки, стопки дорожных карт, отыскать среди которых нужную было просто невозможно, книги, пачки почтовой бумаги, альбомы и путеводители.
– Принято потешаться над путеводителями, но, по-моему, это нелепый снобизм, – заявил лорд. – Под тем предлогом, что полвека назад старые англичанки выглядели смешными со своими «Бедекерами»[94] в