Майку Клингенбургу,
ученику гимназии св. Хагесиуса,
девятый класс примерно
Берлин
То, что это письмо вообще дошло, уже чудо. Но так как моя фамилия была не Клингенбург, а в пятом классе был еще какой-то Майк Клингер, секретарь для начала спросила, знаю ли я, от кого письмо.
– От Андрея Чихачёва, – сказал я, потому что это письмо, естественно, могло быть только от Чика, который как-то умудрился обойти запрет на всякие контакты. Я был жутко рад.
– От Ансельма, – сказала секретарь.
– От Ансельма, – повторил я. Я не знал никакого Ансельма. Секретарь смотрела на меня, склонив голову набок. Подумав еще немного, я предположил:
– От Ансельма Вайля?
И она отдала мне письмо.
С ума сойти! «От Ансельма Вайля с Высокой горы». Я тут же разорвал конверт, чтоб посмотреть, от кого оно на самом деле. Но я слишком волновался и не стал сразу читать, поэтому сунул письмо обратно в конверт. Прочел я его только час спустя, уже дома и лежа на кровати.
Письмо, конечно, было от Изы. Я страшно обрадовался. Почти так же сильно, как если бы оно было от Чика. Я весь день пролежал с этим письмом на кровати, размышляя, в кого я на самом деле теперь больше влюблен, в Татьяну или все-таки в Изу, и никак не мог понять. Серьезно – не мог.
Привет, придурок! Ну как, доехали вы до Валахии? Спорю, что нет. Я навестила свою сводную сестрицу и могу отдать тебе деньги. Еще я подралась с водителем фуры и потеряла свой деревянный ящик. С вами было здорово. Жалко, что мы так и не поцеловались. Самое классное, конечно, ежевика. Я буду в Берлине на следующей неделе. В воскресенье, 29‑го, в 5 вечера у Часов мира[8], если, конечно, ты не собираешься ждать еще пятьдесят лет.
Целую, ИзаСнизу доносился шум. Сначала крик, потом треск и грохот. Прислушиваться я не стал – подумал, родители опять ссорятся. Перевернулся на спину и стал перечитывать письмо. Но тут вдруг я сообразил, что отца-то дома нет, потому что он с Моной поехал смотреть новую квартиру.
Грохот продолжался, и я выглянул из окна. В саду никого не было видно, но в бассейне плавало перевернутое кресло. Рядом бултыхнулось что-то маленькое, похожее на мобильник, и тут же потонуло. Я спустился вниз.
Дверь террасы была распахнута, а на пороге стояла мама и икала. В одной руке она держала примулу в горшке, как будто человеческую голову за волосы, а в другой – стакан с виски.
– И так целый час, – она была в полном отчаянии. – Чертова икота никак не проходит.
Тут она встала на носочки и запустила примулу в бассейн.
– Что это ты делаешь? – поинтересовался я.
– А на что это, по-твоему, похоже? – ответила она. – Мне не нужно это дерьмо. К тому же, я наверно, была не в себе, когда это покупала – ты только взгляни на узор.
Она подняла подушку в красно-зеленую клетку и с размаха кинула ее в воду.
– Запомни одну вещь! Я вообще когда-нибудь с тобой об основополагающих вещах говорила? Не про всю эту фигню с машиной и прочую чушь, а про действительно важные вещи.
Я пожал плечами.
– Вот это все не имеет никакого значения, – она обвела вокруг себя рукой. – А важно только одно: счастлив ты от этого или нет? Это и только это.
Небольшая пауза.
– Ты вообще-то влюблен?
Я задумался.
– Значит, да, – сказала мама. – Забудь всю остальную фигню.
Она все время была чуток раздраженной, да и сейчас тоже, но теперь казалась еще и немного удивленной.
– Значит, ты влюблен, так? А эта девочка, она в тебя тоже?
Я покачал головой (про Татьяну) и пожал плечами (про Изу).
Мама вдруг посерьезнела. Она налила себе еще виски, пустую бутылку тоже запустила в бассейн. Потом обняла меня. А затем вырвала провода из DVD-проигрывателя и швырнула его в воду. Следом за ним – пульт и большую кадку с фуксией. Кадка подняла огромный фонтан брызг, и секунду спустя над местом затопления стали подниматься темные песочные облачка, а на волнах закачались красные лепестки.
– Ох, как прекрасно! – сказала мама и заплакала. Потом она спросила, не хочу ли я тоже чего-нибудь выпить, а я ответил, что лучше тоже бросил бы что-нибудь в бассейн.
– Ну-ка помоги, – она подошла к дивану. Вдвоем мы дотащили его до края бассейна. В следующую секунду эта солидная мебелина перевернулась, как байдарка, рухнула в бассейн и закачалась ножками кверху под слоем воды. Тут мама опрокинула на бок круглый столик и толкнула его. Столик описал полукруг по террасе и тоже плюхнулся в воду. Потом мама занялась китайским торшером: абажур нахлобучила себе на голову, а ножку с размаха метнула в воду, как заправская толкательница ядра. Следом полетели телевизор, подставки для дисков, журнальный столик.
Мама как раз выстрелила в потолок пробкой и уже подносила пенящуюся бутылку шампанского ко рту, когда из-за угла показался первый полицейский. Услышав хлопок, он сжался, но, когда мама сняла с головы абажур и махнула им в знак приветствия, как д’Артаньян шляпой, тут же успокоился. Мама едва держалась на ногах. Я стоял у бортика бассейна с большим креслом в руках.
– Нас вызвали ваши соседи, – начал полицейский.
– А, эти говнюки-доносчики, – отреагировала мама и снова водрузила абажур себе на голову.
– Это ваш дом? – спросил полицейский.
– Именно, – ответила мама. – А вы находитесь в нашем частном владении. – Она сходила в гостиную и вернулась с картиной в руках.
Полицейский стал говорить что-то про соседей, про нарушение тишины и порядка, про обвинение в вандализме, а мама в это время обеими руками подняла картину над головой и на ней, как на воздушном змее, полетела в воду. Вышло у нее это не хуже, чем раньше. В полете она выглядела здóрово! Как человек, которому больше всего на свете нравится парить на картине над бассейном. Я уверен, что полицейские с радостью бы полетели за ней, не будь они при исполнении. А я последовал маминому примеру и с креслом в руках смачно плюхнулся в воду. Вода была как парное молоко. Погружаясь, я почувствовал, как мама взяла меня за руку. Вместе с креслом мы опустились на дно и оттуда стали смотреть вверх, сквозь блестящую переливчатую толщу воды, в которой темнели параллелепипеды мебели. Я до сих пор помню, о чем думал тогда, стоя на дне, глядя вверх и задержав дыхание. Я думал о том, что теперь меня, наверно, снова станут звать Психом, и что мне на это плевать. Я думал о том, что на свете случаются вещи похуже, чем мать-алкоголичка. Я думал о том, что уже скоро можно будет навестить Чика в интернате. Я думал о письме от Изы. А еще – о Хорсте Фрикке и его carpe diem. Я думал о грозе над пшеничным полем, о медсестре Ханне и о запахе серого линолеума. Я думал о том, что не будь Чика, я не пережил бы столько всего этим летом, и что это было очень классное лето, лучшее в моей жизни.
Обо всем об этом я думал, пока мы стояли на дне бассейна, не дыша и смотря сквозь серебристые блики и пузырьки вверх, в другой мир, где два человека в форме с растерянным видом нагнулись над водой и переговаривались на немом, далеком языке, – и чувствовал себя безумно счастливым. Потому что хоть и нельзя задержать дыхание навечно, но довольно надолго – можно.
Сноски
1
Ферма красоты – санаторий, где оказывают косметологические услуги. Обычно такие заведения располагаются за городом, и посетители проводят в них по несколько дней.
2
Звук «ч» в немецкой графике передается четырехбуквенным буквосочетанием «tsch». Фамилия «Чихачёв», записанная по этим правилам, выглядит довольно длинно и сложно: «Tschichatschow». Поэтому неудивительно, что Вагенбаху долго не удается справиться с ней.
3
Короткий рассказ «Встреча» Бертольда Брехта из сборника «Рассказы господина Койнера».
4
Майк имеет в виду американскую рок-группу Steppenwolf («Степной волк»), а Чик – роман немецкого писателя Германа Гессе «Der Steppenwolf» («Степной волк»).
5
Так называется фантастический фильм Роланда Эммериха, повествующий о попытке захвата Земли инопланетянами (1996).
6
Кóтбус – город на востоке Германии, второй по величине город земли Бранденбург после Потсдама. Считается столицей историко-географической области Нижняя Лужица, где проживает малая славянская народность – лужичане (иначе – сорбы, или лужицкие сербы).
7
Carpe diem – латинское выражение, означающее «живи настоящим» (буквально «лови день»), часто переводится как «лови момент».
8
Часы мира – знаменитые берлинские часы, показывающие время практически во всех часовых поясах; находятся на площади Александерплац; одно из любимых мест встречи берлинцев.