Этого Марсийак вынести не смог. Нельзя было допустить, чтобы другой притягивал взор женщины, которую он твердо решил обольстить. Оставив двух болтунов пробавляться сплетнями, он пробрался сквозь толпу к герцогине и склонился перед ней, сняв шляпу. Длинные перья плюмажа коснулись паркета.
– Осмелюсь ли я надеяться, что вы меня помните, мадам?
Герцогиня улыбнулась и протянула ему руку для поцелуя.
– Принца де Марсийака забыть невозможно. Мне рассказывали о ваших подвигах во Фландрии, принц, и я порадовалась за вас.
Слова были любезными, улыбка тоже, однако взгляд герцогини уже устремился к юному Миоссансу, который тут же приблизился. Франсуа сдвинул брови.
– Еще больше я рад встрече с вами, мадам! Я счастлив, что вы меня не забыли, и, поверьте, я сделаю все, чтобы навеки остаться в вашей памяти.
Она вновь взглянула на него, удивленная этим почти угрожающим тоном.
– Что вы хотите сказать?
– Что есть женщины, которые могут потребовать от своих друзей столько же, сколько могла требовать королева. Но они должны научиться тщательно выбирать их.
– Полагаю, что я выбирать умею, – возразила прекрасная Анна с надменной улыбкой.
– Вам придется доказать мне это, мадам!
Вновь перья скользнули по паркету, высокая фигура склонилась, но перед этим черные глаза с вызовом встретили взгляд бирюзовых. Когда Марсийак растворился в толпе, Анна-Женевьева уже не смотрела на Миоссанса. Прикрывшись веером, она задумчиво следила, как удаляется этот мужчина, чья стать, тон и даже наряд показались ей собственным отражением. В течение всего вечера мадам де Лонгвиль выглядела необыкновенно рассеянной.
На следующий день г-н де Миоссанс желал узнать только одно: в котором часу и в каком месте суждено ему сойтись в смертельной схватке с принцем де Марсийаком. Юноше казалось, что он упал с облаков на грешную землю. Он послал к принцу своих секундантов и ближе к вечеру оказался со шпагой в руке под голыми деревьями сада Маре.
Миоссанс получил легкую рану, и, пока ее перевязывали, его противник, вкладывая шпагу в ножны, объявил, что намерен задавать ему такую же трепку каждый раз, когда он осмелится подойти к мадам де Лонгвиль ближе чем на три шага.
– Я скорее умру, чем подчинюсь вам, сударь! – в бешенстве вскричал будущий маршал д'Альбре, делая героические усилия, чтобы подняться и продолжить бой.
– Именно это с вами и случится, если вы будете упорствовать! Вы молоды, смелы, благородны, а на свете тысячи молодых и красивых женщин.
– Сударь!.. – воскликнул раненый.
К несчастью, обморок помешал ему договорить. Его поспешно отнесли домой, а Марсийак тем временем спокойно направился во дворец де Лонгвиль и предстал перед герцогиней.
– Мадам, – объявил он с порога, – я только что ранил господина де Миоссанса, поскольку он вам нравится, а я не могу этого допустить. И я предупредил его, что так будет каждый раз, когда потребуется повторить урок.
Анна-Женевьева не отличалась терпением, зато гордостью вполне могла сравниться с Марсийаком. Она почувствовала себя крайне задетой.
– Сударь, по какому праву вы вмешиваетесь в мои личные дела?! Да знаете ли вы…
Жестом остановив ее, он преклонил перед ней колено.
– Я знаю о вас все. Что касается права, то оно принадлежит мне как мужчине, который любит вас, готов всем для вас пожертвовать и вынести все, кроме вашего равнодушия. Позвольте мне служить вам, любить вас – и вы станете королевой этой страны! Поверьте, я достоин вас, и вдвоем мы сможем перевернуть весь мир.
Пока он говорил, герцогиня пристально вглядывалась в этого человека, который стоял перед ней на коленях, но излучал властность. Как сумел он догадаться о сжигающем ее честолюбии? Несомненно, его обуревала такая же страсть повелевать и править!
– Вы хотите служить мне… против всех? Даже против королевы или Мазарини?
– Этого мерзавца в сутане? Против него в первую очередь!
– Однако же мой брат служит ему…
Да, так оно и было! Именно это послужило причиной ненависти прекрасной мадам де Лонгвиль к Мазарини: принц де Конде, ее любимый брат, ее герой служил презренному итальянцу, и смириться с этим она не могла. Ослепленная гордостью герцогиня не понимала, что Конде служит прежде всего монарху, тогда как Мазарини – всего лишь королевский министр, которому пришлось управлять страной в необычайно сложных обстоятельствах. С точки зрения мадам де Лонгвиль все выглядело иначе: Мазарини сумел привлечь Конде на свою сторону – и Мазарини должен расплатиться за подобное оскорбление.
В конце концов Анна-Женевьева подала руку Франсуа де Ларошфуко.
– Что ж, дорогой принц, попытайтесь теперь завоевать мою любовь, ибо службу вашу я принимаю, – заявила она.
– Вы полюбите меня, мадам, или я перестану быть самим собой!
И действительно, всего лишь через две недели Анна-Женевьева уже не мыслила себе жизни без Франсуа де Ларошфуко. Он стал ее любовником, и оба они настолько безоглядно отдались своей любви, словно отступать им было некуда – как во время войны. Впрочем, война не заставила себя ждать…
Фронда! Сквозь даль веков и призму бесчисленных романтических историй она представляется войной в кружевах, в ходе которой разряженные дамы гарцевали, словно амазонки, на породистых лошадях, удивляя мир своими подвигами и любовными приключениями. Высшая знать, которая помышляла только о своих личных выгодах, отчаянно боролась с королевской властью, тогда как монарх все более и более становился воплощением национальных интересов. Смерть Ришелье французские вельможи встретили вздохом облегчения. Наконец-то поле битвы покинул этот ужасный деспот, этот страшный человек, который заботился лишь о благе страны и мешал грандам предаваться их излюбленным забавам – заговорам и мятежам! Теперь нужно было срочно отвоевать сданные позиции, воспользовавшись регентством излишне чувственной женщины, несовершеннолетием короля и непопулярностью чужеземного министра. Самое худшее состояло в том, что часть народа последовала за знатью. В результате всего лишь за пять лет королевство оказалось на краю гибели…
Что касается Анны-Женевьевы и Франсуа, то они слепо ринулись в эту войну, которая стала достойным украшением их пылкой страсти. Увлекаемая чудовищной гордостью, прекрасная герцогиня нанесла королевской партии мастерский удар: ей удалось привлечь на сторону мятежников своего прославленного брата. Впрочем, добилась она этого без особого труда, ибо Конде жаждал власти больше, чем Анна-Женевьева и Марсийак вместе взятые. А кроме того, он так любил свою красавицу-сестру! Злые языки даже поговаривали, что он любит ее несколько сильнее, чем следует. Вскоре Париж покрылся баррикадами, воздвигнутыми лишь для удовлетворения частных амбиций, и герцогиня решила, что победа уже близка.