— Что это?
— Витаэриум. — Он поднимает собственную руку, демонстрируя идентичный амулет. — Что бы ты ни делал, следи, чтобы он не болтался.
— Почему? — Беспокойство не скрыть. Витаэрии нужны, чтобы поддерживать людей живыми. Обычно очень больных людей.
— Это предотвратит любые повреждения от Рес или Люцеума, проникающие насквозь. — Каэрор значимо касается рубцовой ткани там, где должно быть ухо. — Не говоря уже о том, что воздух здесь… скажем так, не слишком приятен для дыхания. На улице без одного из них уже через час или около того у тебя начнут воспаляться горло и лёгкие. Но, Вис? — Он приподнимает бровь. — Это были вопросы, а мы ещё не вышли.
Я сдерживаю тревожный ответ и желание узнать больше и быстро оборачиваю мягкую кожу так, чтобы скарабей плотно прилегал к коже. Из того немногого, что я знаю, есть шанс, что они работают только на людях, прошедших через Колонны Авроры. — Проблема в том…
Толчок: камень замирает. По телу пробегает дрожь.
Боль уходит.
— Лучше?
Я массирую левую руку. Удивлён не меньше, чем облегчён. — Да.
— Тогда слушай внимательно.
Оставшийся короткий путь наверх сквозь пустоту заполнен торопливыми объяснениями того, чего ожидать снаружи, и краткими наставлениями. Воздух будет причинять боль при дыхании, но это нормально — я привыкну. Спуск будет по какой-то платформе от входа, и он с иронией надеется, что у меня нет страха высоты. Сейчас рассвет или чуть позже, и моей задачей будет следить за небом и сообщать ему о любом признаке движения. О чём угодно.
Это последнее он повторяет трижды, и даже его явно хорошее настроение сменяется серьёзностью в этом ударении.
Каэрор подолгу молчит между каждым наставлением, явно обдумывая что-то. Полуулыбка застыла на его лице. Именно его жизнерадостность, как ничто другое, успокаивает меня. Позволяет мне сохранять самообладание, подавлять один жгучий вопрос за другим и верить, что брат Ульцискора знает, что делает.
— Почти добрались, — внезапно произносит Каэрор, бросая взгляд вверх.
Как по команде, окружающую пустоту прорезает отвесная стена, скользящая вниз к кровавому свечению балюстрады; платформа замедляется и останавливается у узкого прохода, который, я знаю, ведёт наружу. Я позволяю Каэрору идти первым.
— Scintres Exunus, — произносит Каэрор слова вперёд. В ответ раздаётся глухой скрежет, и рассвет затапливает ступени перед нами. Свет обнажает гладкие стены слева и справа. Никаких безглазых трупов вдоль прохода.
Каэрор замечает моё удивление. Останавливается. — На что ты смотришь?
— Ни на что. — Его взгляд — безмолвный допрос. — Здесь были мёртвые тела.
— С обсидиановыми клинками в них? — Его лицо кривится от моего растерянного подтверждения. — Ещё одна адаптация. — Взгляд скользит к моей окровавленной левой руке, но он, кажется, тут же отбрасывает эту мысль. — Ну, нам всё равно требовалось немного удачи. Теперь ничего не поделать — только самим выбираться отсюда. Идём.
Я следую за ним. Воздух постепенно становился гуще, но примерно на полпути по лестнице он ударяет меня. Плотный и вязкий, внезапно острый, он прилипает к лёгким. Я кашляю, затем ненадолго охватывает паника — я не могу вдохнуть. Горло жжёт и сжимается.
— Сладкий аромат Обитеума, — говорит Каэрор с сочувствием в беспечном замечании.
Я прислоняюсь к ближайшей стене, сжав кулаки. Голова опущена. Зубы стиснуты. Ощущение такое, словно внутренности моей груди прижигают каутером.
— Всё. — Я в конце концов хриплю это, заставляя себя выпрямиться. Не знаю, сколько прошло времени, но боль утихла. Не исчезла — каждый вдох по-прежнему является актом грубого внутреннего насилия — но терпимо.
Каэрор смотрит на меня. — Голова ясная? — Когда я киваю, он откидывает чёрный завиток с глаз и начинает подниматься по оставшимся ступеням. Энергично и целеустремлённо. — Тогда вперёд.
Мы достигаем вершины, и я вижу впереди вход, открывающийся в рассвет. Замедляюсь. Пытаясь осмыслить этот пустой треугольник утреннего неба без конца. Моё недомогание на мгновение забыто.
Зелёный холм, с которого я вошёл в купол, исчез, сменившись… ничем. Воздухом. Должно быть, мы в тысяче футов вверху; когда я продвигаюсь к краю входа, взору открываются мили и мили опустошённой земли и камня далеко внизу. Леса и реки исчезли. Ни намёка на зелень нигде.
Я борюсь с волной головокружения. Ужаса. Отрицания.
Слова Каэрора впервые становятся для меня реальностью.
— Гнилые боги, — шепчу я в невозможность этого пространства. — Гнилые боги.
— Что-то вроде того, — соглашается Каэрор за моей спиной.
Мой взгляд скользит к далёкому океану. Это всё ещё труп Соливагуса, постепенно осознаю я, но белые монолиты Морской стены — всё, что осталось от привычного. Между ними и берегом вода лишь мерно колышется, но за ними… за ними — волны. Тёмные, грузные горы воды. Я наблюдаю, как ближайшая из них ударяется о линию Морской стены. Пройдя сквозь колонны, она резко опадает, сравниваясь с мягкой зыбью ближе к берегу. Там, где она бьёт о каменные столбы, — яростные взрывы густого, клубящегося прибоя. Он едва успевает осесть, как приходит следующая.
Чтобы эти волны были видны с такого расстояния… мне с трудом удаётся угадать их высоту. Сто футов? Больше?
Я отрываю взгляд. Снова подбираюсь к краю входа, нахожу опору и осторожно смотрю наружу. Вверх и вниз. Влево и вправо. Во всех направлениях красные стеклянные стены изгибаются и уходят из виду почти сразу. Я остаюсь там ещё мгновение под порывами ветра, всматриваясь в головокружительно далёкую, пустынную землю.
— Полагаю, они пытались уничтожить это, — говорит Каэрор с сочувственной улыбкой, доставая что-то из кармана, пока я отступаю в безопасность. Осколок того, что похоже на обсидиан, треугольный и с несколькими тонкими как иглы шипами. Размером примерно с монету.
— Они? — Смотрю с любопытством. Как и говорил Каэрор, дышать становится легче.
— Сторонники Ка. То, что ты бы назвал Конкурренцией. — Он скребёт свою клочковатую бороду, разглядывая треугольник, затем замечает мой непонимающий взгляд. — Веридиус не рассказал тебе о Конкурренции? С кем мы воюем? Зачем ты здесь?
— Нет. Я же говорил — он не посылал меня. Я студент в Академии, а он — Принципалис. Вот и всё. — Не совсем правда, но достаточно близко к ней.
— О. — Каэрор изучает меня. — О.