Карл Кереньи
ИССЛЕДОВАНИЯ ЛАБИРИНТА
*
Научный редактор
О. В. Пржигодзкая
© Юрченко К. А., дизайн обложки, 2020
© Оформление,
ООО «Издательство «Евразия», 2020
От автора
Размышления по поводу мифа о Персефоне, которые занимали меня на протяжении многих лет, внезапно получили новый импульс благодаря обнаружению в Индонезии, на острове Серам из Молуккского архипелага, родственного ему мифа. Я изложил свои мысли в истории Коры[1], опубликованной под названием «Божественная дева», а затем во «Введении в сущность мифологии» с психологическим комментарием профессора Юнга. Далее я планировал написать еще несколько важных примечаний, поводом для которых стало появление образа лабиринта в этой же системе мифов. Для издания Laureae Aquincenses II я в июле 1940 года создал текст под названием «Лабиринт — линейное отражение мифологической идеи», позднее отпечатанный в 50 экземплярах. О появлении самого издания мне ничего не было известно.
Кампания против Франции была в самом разгаре. Значительная часть специальной литературы на английском языке оказалась мне недоступна. В особенности меня печалил тот факт, что я не мог раздобыть весьма ценные работы голландских коллег, в первую очередь статью профессора Бёля «К вавилонскому происхождению лабиринта». Мне приходилось во многом опираться на свою память, без какой-либо уверенности в том, что я правильно помню все его идеи. В результате я был вынужден исключить из своего текста весь материал, касавшийся Древнего Востока. С тех пор мне удалось наверстать кое-что из упущенного и дополнить свое исследование ранее отсутствовавшими на его страницах сюжетами.
Я также спросил профессора Юнга о том, не хочет ли он и в этом вопросе провести какие-либо психологические параллели. В ответ он порекомендовал мне обратиться к статье своего ученика доктора К. А. Мейера из Цюриха, опубликованной в девятом томе «Центрального журнала психотерапии и ее пограничных сфер» (Zentralblatt für Psychoterapie und ihre Grenzgebiete) под названием «Спонтанные манифестации коллективного бессознательного». В этой статье автор среди прочего кратко описывает историю болезни одной своей пациентки, связанную с образом лабиринта. После публикации этой статьи доктор Мейер продолжил сбор аналогичного материала как на основании своей личной практики, так и в исследовательской литературе, и я надеюсь, что плоды его интереснейшего труда будут опубликованы в отдельном выпуске Albae Vigiliae.
Мои исследования образа лабиринта все еще не завершены. Специалисты легко найдут в этом тексте такие места, где знаток археологии и этнологии может без особого труда продолжить мою мысль. К примеру, в 11-й главе многие сюжеты оказались лишь намечены несколькими короткими штрихами. Так, я не стал рассматривать новейшие гипотезы, касающиеся расовых, языковых и прочих вопросов, связанных с доисторической Грецией. Последняя глава также не имеет заключительного характера — скорее она предлагает сюжеты для дальнейших исследований и содержит в себе определенный личный опыт. Я обхожу молчанием и то, что связано с центральным событием мифа; писать об этом пока рано. Скажу только, что мистическую свадьбу, о которой идет речь в «Эгейском празднике», предваряет танец лабиринта — «в кружащем движении вверх»[2]…
Появляется желание склониться над оставленной без внимания, почти забытой тайной всей жизни…
Генриетта Роланд Хольст
1. Проблема и тайна
Проблема лабиринта имеет одну интересную особенность — впрочем, такую же особенность мы встретим и у большинства мифов, если всерьез ими займемся. Эти проблемы не могут быть устранены каким-либо решением. Они являются тайнами в том смысле, в котором великий истолкователь сложнейших поэтических текстов противопоставляет друг другу «проблему» и «тайну»: «Одна должна быть решена; как только это происходит, она исчезает. Вторая, напротив, должна быть узнана, почитаема, стать частью собственной жизни. Тайна, которой может быть найдено объяснение, не есть тайна. Истинная тайна не поддается объяснению — не потому, что она с помощью уловок обманывает исследователя, а потому, что она по сути своей недоступна для рационального подхода. Но при этом она принадлежит той же действительности, что и объяснимые феномены, и прекрасно уживается с ними. Функция объяснимого здесь заключается в том, чтобы показывать нам, что есть истинно необъяснимое»{1}.
Мифологемы, образы богов, религиозные символы не могут рассматриваться как проблемы, подлежащие решению. Мы можем лишь проследить их происхождение — от идей, архетипов, прообразов. Они занимают нас, подобно истинным тайнам. На вопрос о значении мифов, изображений, обычаев, связанных с лабиринтами, лейденский исследователь религии Вильям Бреде Кристенсен уже дал интуитивный ответ: они демонстрируют нам подземный мир.
Однако является ли это решением загадки лабиринта? Напротив: лабиринты — в тексте, изображении или танце — в роли идеи, архетипа или прообраза не уступают столь же загадочному, но бессодержательному «подземному миру». Объяснение, которое выводит нечто материальное из бесплотного — будь то явление духовной жизни или понятие, — игнорирует в нем как раз наиболее существенное. Кристенсен писал о том, что лабиринт «со своими поворотами и тупиками, из которых никто не в состоянии найти выход», может быть лишь отражением царства мертвых{2}. Однако действительно ли в образе лабиринта важно именно это — а не то, что выход из множества тупиков все-таки есть?{3} И не носит ли эта связь обратного характера — «подземный мир» как образ лабиринта?
В дальнейшем мы будем опираться на следующий принцип: при попытках объяснения феномена лабиринта не терять из виду его графические изображения, используя абстрактный материал — рассказы и танцы — лишь постольку, поскольку он действительно может считаться достоверным. Если же в процессе мы обнаружим среди объясненного нечто необъяснимое — неосознанное знание о предстоящем исходе жизни, — мы будем считать это тайной, которая, даже не будучи разгаданной, представляет для нас ценность.
2. Вавилон
Там, где лабиринты дошли до нас в качестве памятников древних верований или, по меньшей мере, древних искусств, они обычно представлены спиральной формой, зачастую совсем простой. Любая спираль, даже чисто декоративная, является лабиринтом — мы можем осмыслить ее как путь и представить самих себя на этом пути. Нам нужно уметь поместить себя в рамки изображения, чтобы понять мифологическую реальность лабиринта. Носители этой реальности