— Сны приходят сами.
— Только если их приглашать. Ты их больше не приглашай.
Она взяла его под руку снова, и они пошли через анфиладу. Двери были распахнуты, и каждая следующая комната была похожа на предыдущую, и в то же время отличалась: здесь обивка на стенах была синей, там — зеленой, здесь часы в углу стояли, там — клавесин с открытой крышкой. Тишина была такая плотная, что он слышал, как в висках стучит кровь. Где-то капала вода, размеренно, с равными промежутками, как метроном.
Он смотрел на ее затылок, на черные волосы, собранные в низкий узел, на прямую спину, на то, как она ступает — уверенно, как хозяйка. Или как та, кто берет хозяйское, пока хозяев нет. Или хозяев уже никогда не будет. Кто знает, как оно все повернется.
Она остановилась перед дверью, последней в анфиладе, толкнула ее. Комната была небольшая, с окном в сад. Кровать была застелена свежим бельем. На столике — графин и стакан. И нигде ни пылинки. Дом ждал, действительно ждал, и дождался.
— Располагайся, граф. Кушать подано.
Глава 12
Тудух-тудум, тудух-тудум, тудух-тудум…
Он слышал перестук колес не обычным слухом, не ушами, а всем телом. Нет, звук был не так и силен, напротив, скорее, слаб, просто давненько он не ездил по железной дороге, особенно не ездил так: в спальном вагоне первого класса, в тишине и покое, без махорочного дыма, портяночно-лукового духа и народного устного творчества.
Даже просыпаться не хотелось.
Но он проснулся. Открыл глаза.
Двухместное купе, отделанное красным полированным деревом на медных винтах, стены, обтянутые зеленым бархатом, медный абажур настольной электрической лампочки, тяжелая пепельница, толстый хрустальный графин, зеркало…
Это был не сон. Он действительно куда-то ехал по железной дороге, и действительно в спальном вагоне первого класса.
Или всё-таки сон?
Напротив сидел человек лет тридцати, по виду — типичный земгусар, в форме, но без погон. Лицо приятное.
— Позвольте отрекомендоваться, — земгусар на секунду привстал с дивана. — Петр Архангельский, в прошлом — зауряд-врач, ныне же представляю Международный Красный Крест.
— Э-э-э… — он хотел ответить, но голос не слушался.
Пить надо меньше!
Пить надо!
Пить!
Последнее слово он, кажется, произнес вслух.
— Пить? Это можно, — голос бодрый, здоровый, звучный, чёткая артикуляция, спокойная интонация. Явно не пролетарская, нет. — Можно вызвать проводника, с чаем, можно сельтерскую, можно пива, а можно и шустовского коньяку. Что предпочтете, товарищ? — последнее слово было взято в кавычки, но кавычки особенные, не сразу и сообразишь, к чему поставлены, что означают.
Он задумался. Подобное — подобным, как учил Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Хохенхайм — имя, когда-то попавшееся ему в журнальной статье, понравилось своей звучностью, и он запомнил его.
— К-коньяку, — сказал он, слегка заикаясь. С чего бы это, он никогда не заикался прежде.
— Отличный выбор, — одобрил земгусар, встал теперь уже во весь рост (весьма невеликий), достал из шкафчика две стопки мальцевского стекла, а из баульчика — объемистую кавалерийскую флягу. Стопочки он поставил на столик, открыл флягу и ловко, выверенным движением, наполнил обе коньяком, не пролив ни капли. Практика!
Стопочки стояли на столе, подрагивая на стыках рельс, и мелкие круговые волны шли по поверхности жидкости то ли от центра к краям, то ли от краев к центру. Нет, не шли — стояли. Если это сон, то удивительно подробный.
Он, откинув одеяло, сел, опустил ноги на ковер, что лежал на полу. Первый класс, как в старые добрые времена.
Земгусар усмехнулся, поднял стопочку:
— Ваше здоровье, Александр Степанович! — и выпил коньяк как водку, залпом.
Он невольно последовал примеру, хотя обыкновенно пил коньяк неспешно.
Коньяк оказал обыкновенное действие. Как там сказал давеча Милый Котик? «Словно Иисус по душе босиком пробежал»? Только уж больно быстро пробежал.
— Откуда вы меня знаете? — спросил он запоздало.
— Кто же из читающих людей России не знает автора «Капитана Дюка»? А я очень даже читающий!
— Вот как… — он не любил, чтобы его узнавали, особенно вот так, случайно, совершенно неизвестные ему лица. Не раз и не два это бывало причиной провала. Правда, узнавали его не читатели, а шпики охранки, но разве есть закон, запрещающий шпику быть читателем?
— И ещё — мне вас назвали, — продолжил, улыбаясь, земгусар. — Читать ваши рассказы я, разумеется, читал, но в лицо не знал.
— Кто же такой добрый назвал меня? — спросил он.
— Перед отходом поезда четверо моряков доставили вас прямо сюда, в купе. На руках внесли. Сказали, что товарищ, то есть вы («товарища» земгусар опят взял в кавычки) немножко не рассчитал, но к утру будет как огурчик.
— Как огурчик… — только тут до него дошло, что сидит он в нижнем белье, впрочем, отличном белье — шелковые чистенькие полукальсоны и нижняя сорочка, тоже шелковая. Откуда?
— Значит, моряки… — протянул он, не зная, что еще сказать.
— Они! Очень, знаете ли, серьезные моряки, из флотского отряда самого Троцкого. Внесли, уложили, и поручили мне приглядывать за вами до самого до Севастополя.
— До Севастополя?
— Именно. Наш поезд идет прямиком в Севастополь, город русской славы!
— Но… Но как? В Крыму — Врангель!
— Совершенно верно, Врангель. Но мы, в смысле поезд и его пассажиры, — это международная миссия! Лига Наций и Красный Крест! Экстерриториальность! Как знаменитый запломбированный вагон семнадцатого года, — лицо земгусара покраснело, коньяк попал в то самое горло.
Однако! В Севастополь в одних кальсонах?
За окном — обычная российская чушь и дичь.
— Мы — между Петроградом и Москвой, — сказал земгусар. — Идём без остановок, только водой заправляемся.
Он попытался вспомнить вчерашнее. Лара… Вчера была Лара! В сером автомобиле они приехали во дворец… Во дворец Зубова, фаворита Екатерины! Потом… Потом Лара налила бокал вина, какого-то особенного, из царских подвалов, он выпил, и…
И больше ничего.
Совсем-совсем ничего?
Не помнит. Только сон городничего — две крысы неестественной величины, пришли, понюхали — и ушли.
По-своему истолковав его молчание, земгусар взялся за флягу:
— Желаете ещё?
Он желал, о, как он желал!
— Нет, благодарю. Меня так в белье и принесли?
— В белье. Но — ваша одежда в шкафу, ваш чемодан в рундуке, а ваш портфель — вот он, — попутчик жестом фокусника достал портфель откуда-то из-за спины. — Велено вручить под расписку.
— Расписку?
Попутчик опять же из-за спины достал старый номер «Нивы», раскрытый на его давнишнем рассказе:
— Напишите что-нибудь, пожалуйста. Как писатель читателю.
Это он может, к этому он привык. Только чем писать?
— А вот карандашик!
Действительно, на столике лежал карандаш. Острозаточенный жёлтый восьмигранник, «кохинор».
Он написал стандартное «От автора на добрую память», поставил дату и расписался.
— Теперь — раздача слонов, — земгусар раскрыл портфель. — Смотрите, что передала вам фея.
— Какая фея?
— Не знаю. Моряки поручили сказать именно так, слово в слово: передала вам фея. Итак, первое — он достал из портфеля кожаный мешочек, и опустил на столик у окна. Мешочек звякнул.
— Сто пистолей, сто пистолей! Сто пистолей — и я владею тайной, за которую Ришелье заплатил бы двадцать тысяч экю! — проговорил земгусар, театрально потирая руки.
— «Три мушкетера», — вспомнил он.
— Точнее, «Двадцать лет спустя». В этом мешочке сто рублей серебром, в Крыму в ходу серебро, и ценится оно весьма высоко. На первое время вам должно хватить. Номер два — он положил на стол конверт. — Пятьсот британских фунтов. На эти деньги можно купить приличный домик в Ялте или Феодосии, еще и останется — недвижимость сильно упала в цене, домик с собой не увезешь.
— Пятьсот фунтов? — он не мог поверить. Сумма внушительная даже в прежние времена, а сейчас…