Посреди этого образцового порядка стоял Лёха, являя собой наглядное опровержение военной аккуратности. Он гордо сверкал роскошным фингалом, который уже успел налиться убедительным цветом, щеголял разодранным пополам комбинезоном и фуражкой, натянутой по самые уши. Его новенькая, надетая всего несколько раз флотская фуражка — гордость гибралтарского приобретения — бесславно перешла в категорию «кандидатов в мусорное ведро».
Напротив него стоял не менее всклокоченный оппонент — начальник службы обеспечения базы лейтенант Бэдхам, а в стороне маячил пленный немец, из-за которого вся эта живописная композиция и сложилась.
Лёха стоял и с нескрываемым удовольствием разглядывал пунцового товарища Бэдхама. Картина получилась, надо признать, выразительная.
Особенно его радовал внушительный рог, уверенно нарастающий на лбу оппонента, распухшее ухо и общая помятость физиономии. Причём последнее вызывало у Лёхи искренний профессиональный интерес — он врезал по печени, а не по голове.
«Значит, не я один старался», — с удовлетворением отметил он, бросив взгляд на переминающихся рядом матросов.
Судя по результату, лейтенант пользовался у подчинённых по-настоящему тёплым отношением — и при первом же удобном случае они решили выразить эту признательность максимально наглядно.
Началось же всё культурно, а продолжилось как обычно.
Взяв в плен уже вполне сдавшегося пилота, Лёха попытался наладить с ним хоть какое-то взаимопонимание. Задача осложнялась тем, что его немецкий язык был уж очень своеобразным.
Высказанные подряд и без пауз «шнель», «цурюк» и «зетцен зи биттер» произвели на немца сильное, но несколько неожиданное впечатление. Тот дёрнулся, присел и, не опуская рук, начал осторожно сдавать назад. Картина получилась странная и в чём-то даже трогательная.
— Гут, Вольдемар, гут! — принесла немцу ещё большие страдания и сомнения в адекватности английских лётчиков.
И только фраза, произнесённая уже почти с надеждой, сработала так, как было задумано.
«Гитлер капут».
Немец оживился, закивал с энтузиазмом, продолжая при этом сидеть на корточках и держать руки поднятыми вверх, видимо, на всякий случай.
— Я-я! Гитлер капут! Алес капут! — как заведённый болванчик повторял фашистский лётчик.
В этот момент от зданий аэродрома наконец дохрипел грузовик. Он подкатил с визгом, резко встал боком, и из кузова посыпались матросы.
Следом за ними, из кабины выпрыгнул упитанный лейтенант — вычищенный до блеска, со сверкающими ботинками и перекошенным лицом.
— Не двигаться! — громко заорал он, пытаясь разобраться в обстановке. — Руки вверх! Всем лечь на землю!
Он сделал несколько шагов вперёд, оглянулся на своих и перевёл взгляд вперёд — на самолёт с крестами, на немца с поднятыми руками, на уткнувшийся в траву истребитель. Последним взгляд упёрся в Лёху, ещё не до конца вернувшегося из боя.
И вот в этот момент у Бэдхама в голове что-то окончательно не сошлось.
— Почему посторонний самолёт на территории базы⁈ — снова заорал он, резко краснея. — Кто разрешил посадку⁈ Почему у вас немец! Арестовать!
Лёха посмотрел на него с недоверием, словно прикидывая, не показалось ли, и потом вежливо спросил:
— Вы мудак, сэр?
— Лейтенант Бэдхам, начальник службы обеспечения! Поднять руки и лечь на землю! — голос Бэдхама сорвался на визг.
Лёха, и так взвинченный после боя, даже не попытался включить вежливость.
— Младший лейтенант Кокс! Иди ты в задницу, мистер «Плохая Ветчина», — спокойно произнес его фамилию на русский лад наш герой.
— Глаза разуй. Знаки не видишь? — Он ткнул рукой в британские круги на крыле своего самолёта.
Дальше всё пошло быстро, как в детской истории про ёжика и медвежонка — так, слово за слово, и получил ёжик по морде.
«Плохая Ветчина» в служебном запале вцепился Лёхе в рукав, решив, что порядок наконец начался именно с этого места. Лёха дёрнулся — и комбинезон, переживший не одно поколение курсантов с «Аргуса», с тихим треском разошёлся пополам, окончательно утратив всякое право называться форменной одеждой.
Следующим логическим шагом оказался короткий, но убедительный хук, после которого лейтенант издал хрюкающий звук, мало совместимый с уставной речью.
Матросы рванули на помощь с искренним желанием разнять офицеров, но действовали так, что уже через несколько секунд на аккуратном газоне образовалось нечто подвижное и многослойное, в котором элементы регби и вольной борьбы переплелись самым неожиданным образом.
Кто именно поставил Лёхе фонарь, выяснить так и не удалось — участники процесса были слишком заняты взаимным выяснением отношений.
И вот теперь, среди всего этого великолепия, комендант базы проводил разбор полётов.
В итоге было признано, что Лёха упал сам, а немец был сбит неким «Харрикейном из Тангмера». Лейтенанту Бэдхаму настоятельно рекомендовали впредь не приближаться к источнику происшествия ближе чем на десять шагов.
— Да хули! — не удержался Лёха, сплюнув кровь в сторону. — Вы Тангмеру сразу два самолёта запишите! Чего тут мелочиться! И фото приложите пробоин на моем крыле!
Конец этому строевому смотру положил подъехавший «Остин» — маленький, пошарпанный, как и многое в этой войне. Из него выбрался, слегка припадая на одну ногу, офицер ВВС с нашивками майора.
Автор тут сделает короткое отступление: нашивки, конечно, кричали «Squadron Leader», но для простоты будем переводить звания в привычные нам советские эквиваленты.
Второй — подтянутый, с лёгкой насмешливой улыбкой — был Flight Lieutenant, то есть близко к капитану.
Лицо коменданта базы при виде этой пары скривилось, как от неспелого лимона.
— RAF пожаловал, — процедил он. — Как всегда, вовремя.
— Приветствую доблестный флот! — бодро произнёс старший, оглядывая помятых участников. — Что за шум, а драки нет? О! Я смотрю, был дружеский митинг? Кто победил в этом регби? Лётчики или служба снабжения?
Его голос звучал настолько жизнерадостно, что это казалось почти издевательством.
Через десять минут, когда шум улёгся, а участники разошлись по своим углам, стало окончательно ясно, кто именно прибыл на этот праздник дисциплины.
Старший, поджарый, слегка прихрамывающий человек с умными, смеющимися глазами был Кеннет Кросс — организатор посадки «Харрикейнов» на палубу «Глориэса» в Норвегии и один из немногих, выживших после его безвременного потопления. Трое суток на плоту в ледяной воде, обмороженные ноги — и в итоге ему поручили «отдохнуть»: собрать с нуля совместную ударную группу ВВС и флота.
А его правая рука, капитан Патрик Джеймсон — второй выживший с «Глориэса», — стоял чуть в стороне и спокойно наблюдал, будто происходящее его не особенно удивляло.
Аэродром морской авиации Ли-он-Солент, недалеко от Портсмута, Англия.
Группа базировалась в Ли-он-Соленте и представляла собой образец британской авиационной мысли, доведённой до абсурда: пара «Спитфайров», четыре «Харрикейна» и два «Уайлдкэта», один из которых числился в ремонтной части — благодаря стараниям Лёхи. На семь живых самолётов приходилось шесть лётчиков — даже с учётом командира.
Командир группы Кросс с его обмороженными ногами летал редко — слишком быстро они напоминали о себе. Зато на земле он был куда полезнее: воевал с техникой, снабжением и бесконечными списками того, чего нет, но нужно срочно. Небо же он без лишнего драматизма уступил Патрику Джеймсону, который и стал лидером группы.
На оставшейся в живых «Кошке», правда, с четырьмя крыльевыми пулемётами, официально летал Эрик Браун из морской авиации — двадцатилетний мальчишка по прозвищу «Шпион».
Лёхе же, как последнему прибывшему, по всем законам справедливости достался худший «Харрикейн»: самолёт, перелатанный до состояния, в котором он уже начинал напоминать стёганное одеяло, с мотором почтенного возраста и характером, склонным к самостоятельным решениям. При разгоне его неизменно тянуло вбок, и вся эта конструкция приходила в чувство только после доброго, уверенного пинка по педали руля.