А ведь у наших отцов – офицеров флота был еще и обязательный кортик. Он, конечно, церемониальное холодное оружие, потому что носится только с парадной формой. Но это весьма острое и достойное лезвие. И ничего – никто не порезался даже.
Представляю, как поседеют в Минобразе или Минпросе (я в них уже запутался), когда я расскажу, как у нас проводили военно-спортивную игру «Зарница», где можно было пострелять из «Калашникова». Ну, пострелять и пострелять. Это же в определенном возрасте – захватывающе. А на уроки по военной подготовке нам в школу прямо из части приносили «Калашниковых» буквально охапками. И выкладывали на парты. Вот это я понимаю – детство здорового человека. Пока больные на всю голову ахают от того, что где-то детям дали военные пилотки поносить в первом классе. Милитаризм! Аааа!
Видели бы они охапку «Калашей» в нашем классе средней школы. Наверное, от страха срочно уехали бы в какую-нибудь страну, которая «никогда не воевала с соседями».
Я это рассказываю только потому, что с какими-то мелкими различиями это все происходило во всех частях, разбросанных по гигантской территории Дальнего Востока и Крайнего Севера. И это воспитывало несколько поколений. На долю которых пришелся, например, Афган.
Наша школа № 19 считалась городской, хотя находилась в пределах поселка Чапаевка. Тут находился танковый полк, непосредственно связанный именно с Василием Ивановичем Чапаевым и легендарной, старейшей в Красной Армии 22-й мотострелковой дивизией. Потому и Чапаевка. Одноэтажная школа, где все учителя были по вполне понятным причинам – жены офицеров с педагогическим образованием.
А у школы время от времени протекала крыша, и по лужам в центральном зале можно было с разгону скользить по воде в сменных «чешках».
Ну, так как мемориальная табличка на стенах этой школы мне все равно не светит, то скажу честно – успехи выпускников школы в федеральном масштабе никак не связаны с уровнем преподавания. Он был разный. Самые скучные лично для меня были уроки литературы, и поэтому на них я просто читал какую-нибудь книгу под партой. За что и получал замечания. Слава богу, эта учительница, которая нам давала Пушкина, не знала, что моя пра-пра-пра-пра-бабушка Капитолина гуляла по Москве со смуглым мальчиком Сашей – племянником своего первого мужа Василия Львовича. А потом развелась с дядей Пушкина, чтобы выйти замуж за моего гранд-деда Ивана Акимовича.
Такой сложной истории ее сердце не выдержало бы, а я бы не дотянул до выпускного.
А уж про вторую жену моего деда, Магду фон Бреверн – вообще молчу, потому что ее прапрадед судил Дантеса офицерским судом чести. У простой преподавательницы русского и литературы взорвалось бы все, не только мозг.
Но, слава богу, иногда на замену приходили недавно прибывшие молодые жены лейтенантов. И спасибо той учительнице, что, поняв тоску подростка, который слишком рано прочитал все, что нужно было по школьной программе, сказала: «Тебе надо бы Сэлинджера почитать». И принесла опус Райт-Ковалевой про рожь и пропасть. Его потом один бывший пассажирский помощник по имени Максим Немцов, с которым мы познакомились на пароходе где-то в районе Саппоро, перевел второй раз в истории на русский язык как «Ловец на хлебном поле», чем очень скандализовал московских. Каких только людей не встретишь на Дальнем Востоке.
Загадка – чем отличается дальневосточник от американца?
Дальневосточник читает «Над пропастью во ржи» и идет делать свой перевод, потому что перевод мадам Черномордик с Херсона (настоящая фамилия Райт-Ковалевой) его достал. А американец читает Catcher in the Rye, идет и убивает Джона Леннона.
Когда убили Джона Леннона, я стоял в карауле с карабином, и морские форменные брюки не спасали от мороза. И от этой чудовищной новости просто некуда было деться.
Жителям западных областей страны наверняка казалось, что Дальний Восток – это такая территория, до которой долго доходят новости и тем более культурная информация. Потому что все самое главное, конечно, в Москве и в Ленинграде.
Но на самом деле, когда люди на Севере говорили: «Мы обязательно переедем в Москву или Питер, потому что там музеи, и театры, и прекрасные концерты, и можно увидеть живого Высоцкого» – то скорее всего они имели в виду прежде всего колбасу.
Потому что потом встретишь такого переехавшего и спрашиваешь, как там репертуар на Таганке и что нынче дают в Третьяковке, и получаешь стандартный ответ: «Да ты что, я вот уже пять лет тут, но ни секунды нет пойти в театр». Естественно. Кто бы мог предположить.
Но на самом деле никто на Севере себя не чувствовал себя обделенным культурной жизнью. Хотя теперь, после того как провели нормальный кабель для интернета, может, что-то и изменилось. Ведь основная задача интернета, похоже, это внушать разным слоям населения чувство собственной неполноценности или обиженности на что-то или кого-то.
А тут идешь вдоль плаца Чапаевской дивизии, мимо местного солдатского клуба, покупаешь копеечный билет – а там Жанна Бичевская поет «Черного ворона». Песню, которая еще даже не вышла на ее первой пластинке фирмы «Мелодия». И сидишь, открыв рот, наблюдая за ее диковинной гитарной техникой hammer on / pull off – практически кантри-энд-вестерн. И сама она совершенно нездешняя по артистической подаче. Можно сказать, весь мир перевернула ребенку.
Если сесть на автобус номер двенадцать, то можно доехать до Петропавловска-Камчатского, а там пойти в ДК рыбаков и послушать «Песняров» живьем. Поначалу со скепсисом (ну как же, мы только что два первых альбома Led Zeppelin оценили – буквально через годик после их выхода в Англии), а потом с уважением. Потому что Мулявина невозможно не уважать, когда видишь, как он работает на сцене. Да и все остальные парни тоже. А еще увидеть и услышать ту самую легендарную двухгрифовую гитару Gibson 1275 doubleneck, как у Джимми Пейджа. Впрочем, когда я пошел на концерт Led Zeppelin в O2–Arena, я, глядя на Джимми Пейджа с этим инструментом в руках («Лестница в небо», естественно), подумал и про Мулявина тоже. Как же повезло увидеть их обоих вживую.
Впрочем, обычный матросский клуб на территории части – тоже реальный источник культуры. Часть его – библиотека, и весьма хорошая. То, чего не было дома, можно было читать в библиотеке. Не брать книги, а именно забираться между полок, со своей лестницей и потом сесть в угол и там уже погружаться. Причем системно – если вы думаете, что Конан Дойль – это только Шерлок Холмс, то вы ошибаетесь. А какой огромный – двенадцать томов! – был Жюль Верн.