Драконья кровь.
Или её детская, сорвавшаяся форма.
Чужой мир, сказала себе Алина. Но тело всё равно рассказывает правду одинаково.
— Как её зовут? — спросила она.
— Эльса.
— Сколько лет?
— Шесть.
— Когда началось?
— Ещё до рассвета. Сначала пожаловалась, что ей жарко. Потом затошнило. Потом стала заговариваться и сказала, что “огонь внутри кусается”. Через час начались судороги.
Алина коснулась лба девочки.
Горячо. Слишком.
Потом шеи.
Пульс частый, бешеный.
Губы сухие, но не синие.
Грудь движется. Воздух проходит, но поверхностно.
— Рвота была?
— Один раз.
— Сыпь? Боль в животе? Потеря сознания?
— Нет. Только жар, дрожь и… — женщина на миг запнулась, — золотые прожилки под кожей. Иногда это бывало у её отца перед оборотом, но ей ещё рано.
Вот.
Именно это.
Алина подняла голову на Рейнара:
— Мне нужен стол. Чистый. Горячая вода. Ткань. Спирт из того, что вы только что нашли. И ледяница — но не жечь, а растереть с холодной водой. Ещё соль, мёд и кто-то, кто знает, что такое драконья лихорадка у детей, если здесь вообще есть кто-то не бесполезный.
Мальчишка у стены всхлипнул:
— Я не…
— Заткнись, — одновременно сказали Рейнар и Тарр.
Очень слаженно.
Плохо.
Хорошо.
Рейнар уже отдавал приказы. Тарр — тоже. Нянька с ребёнком была направлена в ближайшую малую перевязочную, ту самую, где раньше складывали ненужное, а теперь благодаря Алине там было хоть что-то похожее на порядок.
Марта, которой в эту минуту вообще не полагалось быть рядом, возникла из бокового коридора как призрак хозяйственной кары — с мешочком трав, узкими глазами и умением оказываться в центре важного без приглашения.
— Драконья лихорадка? — переспросила она, едва увидев девочку. — Если кровь в ней рано вспыхнула, надо не жар сбивать до мёртвого, а вытащить тело из внутреннего перегрева. Иначе сердце сорвётся раньше, чем огонь уймётся.
Алина резко посмотрела на неё.
— Говорите быстрее.
— Ледяница в воду на виски и под шею, не в дым. Горькая мята — по капле, если спазм идёт к горлу. Камень прохладный к запястьям. И поить не просто водой, а солёной, с мёдом — иначе пересохнет внутри.
Вот и всё.
Хвала всем местным ведьмам, умеющим не только пугать соседей.
— Отлично, — сказала Алина. — Остаётесь.
Леди Эстор резко обернулась:
— Вы доверяете этой… женщине?
— Сейчас я доверяю любой женщине, которая не тратит время на титулы, пока у ребёнка сердце выскакивает из груди.
Леди Эстор закрыла рот.
Правильно.
Малая перевязочная наполнилась движением за считаные минуты. Мирa принесла воду и чистую ткань. Грета — подушки и два прохладных камня из нижнего склада. Тарр притащил спирт лично, будто не хотел, чтобы по пути его снова испарили через чужую жадность. Марта уже растирала ледяницу в ступке с холодной водой. Леди Эстор не отошла от дочери ни на шаг. Только плащ сбросила на стул, и под ним оказалось тёмно-синее дорожное платье, измятое дорогой и страхом.
Рейнар занял место у двери.
Не мешая.
Просто став центром той тишины, в которой никому не приходит в голову спорить.
— Эльса, — сказала Алина мягче, чем говорила уже очень давно. — Слушай меня. Не уходи внутрь. Смотри на меня.
Девочка дёрнула глазами.
Плохо фокусируясь, но всё же откликнулась.
Это уже было хорошо.
Алина положила прохладную ткань ей на шею, ледяницу — на виски, камни — к запястьям. Не ледяное, нет. Резкий холод тут мог ударить хуже жара. Только осторожный отвод.
— Рот открой, — тихо сказала она.
Эльса послушалась слабо. На языке — сухость. Запаха сильного яда нет. Горло не отекает. Значит, пока это действительно внутренняя огненная реакция, а не отравление.
— Ей раньше что давали? — спросила она у матери.
— В дороге? Ничего. Только настой от укачивания вечером.
— Кто делал?
— Моя нянька. Старый рецепт дома.
Хорошо. Похоже, не подмешивание.
Значит, сейчас главное — пережить кризис.
— Мира, по капле воды с мёдом и солью. Не лить. Только если глотает.
— Да, миледи.
Эльса дёрнулась вдруг всем телом. Судорога пошла от плеча к кисти.
Леди Эстор подалась вперёд:
— Боги…
— Назад, — резко сказала Алина, даже не глядя на неё. — Если закричите, я выставлю вас за дверь и верну, только когда она очнётся.
Женщина побелела.
Но замолчала.
Ещё одна хорошая мать: умеет не мешать, когда нужно.
Судорога прошла не сразу. Девочка застонала сквозь зубы, выгнулась и забормотала что-то совсем детское, бессвязное, про огонь в костях и “не хочу в пламя”. У Алины на миг сжалось внутри — не профессионально, по-человечески. Потому что шесть лет — это шесть лет в любом мире, хоть с драконами, хоть без.
— Марта, мята?
— Уже.
Капля настоя на губы. Ещё ткань. Ещё вода. Ещё время.
В такие минуты мир всегда сужается до очень простых вещей: дыхание, пульс, кожа, ответ на голос, очередная секунда, в которой ребёнок ещё здесь.
Она не видела ничего, кроме Эльсы.
Почти ничего.
Но всё равно замечала краем сознания, как Рейнар смотрит. Как леди Эстор с каждым движением Алины перестаёт видеть в ней странную генеральскую жену и начинает видеть последнее, за что вообще можно ухватиться. Как Мира и Грета уже работают почти без слов — точно, быстро, вовремя. Как Марта подстраивается под ритм не хуже старой фельдшерки в приёмном покое.
Это и было её настоящим местом.
Не на балу.
Не в чужой спальне.
Здесь.
Где жизнь ещё можно держать руками.
Эльса вдруг захрипела сильнее.
Алина наклонилась ниже.
Грудь работает. Но слишком резко. Внутренний жар ударил кверху. Сейчас либо отпустит, либо провалится в тяжёлую потерю сознания.
— Рейнар, — резко сказала она, не отрываясь от ребёнка.
— Да.
Он отозвался мгновенно.
Всегда отзывается мгновенно, когда она говорит в этом тоне.
Плохо.
Очень плохо, как это уже стало привычно.
— Откройте окно на палец, не больше. И уберите этих двух стражей от двери. Они перекрывают воздух, как шкафы.
Мгновение.
Потом окно приоткрыто. Стражи отступили. Комната вздохнула.
Леди Эстор, кажется, впервые по-настоящему посмотрела на Рейнара не как на генерала, а как на человека, который подчиняется жене без публичного унижения для себя. И это было полезно.
Очень.
Эльса всхлипнула. Потом ещё раз.
И вдруг заплакала.
Слабо. Жарко. Сердито.
Самый прекрасный звук в комнате.
— Всё, — выдохнула Алина, не понимая, что сама почти не дышала. — Всё. Хорошая девочка. Давай обратно.
Пульс стал чуть ровнее. Зрачки — осмысленнее. Дрожь ещё шла, но уже не как обрыв перед бездной.
Леди Эстор закрыла лицо ладонью и впервые за всё время позволила себе заплакать по-настоящему — тихо,