Лингвисты полагают, что в письменных материалах существует ряд языковых фактов, которые восходят к особенностям речи Галицко-Волынской, Владимиро-Суздальской, Новгородской, Полоцкой, Смоленской и других земель Руси. Они свидетельствуют о зарождении тех языковых особенностей, которые получат свое развитие в белорусском, русском и украинском языках.
Однако местные особенности, некоторые незначительные различия, ни в коем случае не могут свидетельствовать об автономном параллельном развитии трех восточнославянских языков уже в X—XIII вв. Это только диалекты. Диалектные особенности в зыке достаточно заметны в XIII в. По материалам письменных источников выделяют новгородский, псковский, смоленско-полоцкий и галицко-волынский диалекты.
Следует заметить, что все это делается на очень ограниченном количестве Источниковых данных. Особенно это касается смоленско-полоцкого региона.
Диалектные признаки выражаются в фонетике, замене одних звуков другими. Так, для новгородского диалекта, который, в отличие от других, реконструируется на достаточно значительном письменном материале, включающем летописи, грамоты, в том числе на бересте, произведения церковной книжности, Русскую Правду по спискам XIII и XV вв., характерно цоканье и чоканье, т. е. смешение и неразличение звуков и и ч. Эта особенность новгородской речи замечается уже в памятниках XI в. (Новгородские минеи 1095—1097 гг.). Многие исследователи рассматривают это как проявление действия субстрата и связывают его с влиянием языка финно-угорского населения, ассимилированного славянами.
К особенностям новгородского диалекта относят также второе полногласие, употребление жг вместо жд, а также пропуск звука в перед мягким л («на Ярослали дворе»).
Наличие псковского диалекта фиксируется только по письменным памятникам не ранее начала XIV в. Отмечаются следующие особенности: 1) цоканье и чоканье; 2) смешение звуков с и ш, з и ж; 3) употребление сочетаний кл, гл на месте общеславянских сочетаний *tl, *dl, тогда как в древнерусском языке они были заменены звуком л; 4) употребление жг вместо жд, 5) пропуск звука в перед мягким л. По первому и пятому признаку псковский и новгородский диалекты сближаются между собой и в целом, вероятно, восходят к одному источнику.
Смоленско-полоцкий диалект пока выделяют только на основании одного-единственного письменного документа — Договора смоленского князя Мстислава Давыдовича с Ригой и Готским берегом (1229 г.), которому, как думают, предшествовал более ранний аналогичный договор, заключенный с немцами полоцкими князьями.
Характерные признаки смоленско-полоцкого диалекта видятся в следующем:
1) цоканье и чоканье;
2) произношение звука в как у в начале слов перед согласными;
3) возможное неразличение звуков h и е.
Для галицко-волынского диалекта характерен так называемый «новый h», прослеживаемый в памятниках письменности второй половины уже XII в. Это выражается в написании h вместо е. Полагают, что это может быть связано с исчезновением редуцированных в следующем слоге. Этот новый h, как и исконный ъ, в литературном украинском языке стал произноситься как i. Второй особенностью диалекта было удлинение звука о, что тоже связывается с падением редуцированных.
В некоторых документах, происходящих с этой территории, встречаются также:
1) замена л звуком в;
2) смешение ы и и;
3) оу вместо в;
4) жч вместо жд.
Значит, диалектные особенности появляются довольно рано и по мере включения в славянский этнос местных неславянских народов. В Новгороде новые элементы заметны уже в XI в. Думается, что и в других областях происходило то же самое и лишь недостаток источников не позволяет это подтвердить.
Несомненно, в отдельных говорах были и лексические различия, но, по мнению специалистов, они не получили достаточно заметного отражения в письменных источниках того времени. Использовать же для этого более поздние документы достаточно проблематично, ибо по ним трудно судить о времени появления этих лексических различий и территории их распространения. Однако при всех обстоятельствах лексические различия в эпоху Древней Руси не выходили за рамки диалектов. Язык оставался одним и общим для славянского населения Руси.
Различия в языке имели также и социальные корни. Язык образованного княжеского окружения отличался от языка простого горожанина. Язык горожанина, в свою очередь, отличался от языка сельского жителя. В этом плане представляет интерес рассказ Киево-Печерского патерика (XII в.) о монахе Спиридоне, который, по словам автора, был «невежа словом, но не разумом, не от града прииде в чернечество, но от некоего села». Выходит, уже тогда было заметным различие в речи городского и сельского населения Руси.
Несмотря на скудость дошедшего до нас лингвистического материала из западных земель Руси, он все-таки есть и должен быть рассмотрен.
Принято считать, что образцы живого разговорного языка содержатся в прямой речи, в диалогах, которые сохранились в письменных текстах и, в частности, в летописях. Прямая речь в меньшей степени подвержена редактированию и может быть вообще лишена тех грамматических или стилистических архаизмов, диктуемых церковно-славянскими языковыми нормами, которые присущи письменным произведениям. Поэтому представление о языке, на котором говорило население западных земель Руси, кроме отдельных надписей на предметах (пряслицах, обломках посуды, «Борисовых» и «Рогволодовом» камнях, берестяных грамотах или более пространных текстах), могут дать те фрагменты из летописных списков, которые содержат прямую речь. Таких образцов, происходящих из Западной Руси, до нас дошло, к сожалению, немного, поскольку оригинальные летописи того времени (полоцкие, туровские) не сохранились. Но, как это доказано рядом исследователей, некоторые интересные отрывки из них вошли в другие летописи (например, Лаврентьевский и Ипатьевский летописные своды). Следует, однако, учитывать, что при последующем редактировании первоначальный текст мог быть несколько изменен.
Едва ли не самый ранний материал этого рода содержится в словах полоцкой княжны Рогнеды, когда на вопрос своего отца Рогволода, не согласна ли она выйти замуж за Владимира, та ответила дерзким отказом: «Не хочю розути робичича, но Ярополка хочю». Интересно отметить, что слово «хочю» произнесено без «цоканья», что было характерно для более северных по отношению к Киеву областей Руси. В известной новгородской «любовной грамоте от Никиты к Ульяне» оно написано в форме «хоцю». Нет в нем и характерного для белорусского языка «аканья» (в белорусском произношении это звучало бы «хачу»).
Следующий образец прямой речи мы находим в словах Всеслава Брячиславича, когда 14 сентября 1068 г., в день Воздвижения, он был освобожден из «поруба» восставшим киевским людом и всенародно провозглашен киевским князем. Всеслав сказал: «О крест честный! Понеже к тобе веровах, избави мя от рва сего».
Под 1128 г. в Лаврентьевскую летопись была записана легенда, в которой более подробно изложены события, связанные с женитьбой Владимира на Рогнеде и о ее попытке отомстить ему за измену, за смерть своего отца и братьев. Вероятно, легенда возникла в полоцкой земле и была перенесена в общерусский свод с сохранением речевых особенностей полоцкого говора,